— Будьте спокойны! Он у нас будет как новенький! И на этот раз оснастим его как следует, не хуже корсарского корабля!
И, вооружившись поданными Тевененом чертежами корабля, она, как заправский морской волк, принялась объяснять капитану в деталях, что и где следует подправить и как лучше разместить нужное количество пушек, для того чтобы корабль мог с успехом защищаться, не теряя полезной площади, отведенной под груз. Говорила она так убедительно и с таким знанием дела, что капитан даже растерялся: похоже было, что эта женщина всю жизнь только и занималась постройкой кораблей и мореплаванием.
Даже на Лауру речь Лали произвела впечатление, и она сказала об этом подруге.
— Вы мне напоминаете Жанну д'Арк, — пошутила она как-то вечером, увидев, что Лали мирно устроилась с вязальными спицами на диванчике у огня.
— Ну уж! Жанну! Откуда такое сравнение?
— Оно напрашивается само собой. Орлеанская дева пасла овец, направляясь в свою родную лотарингскую деревню, когда услышала голос свыше, призывавший ее командовать армией. Вот и вы чудесным образом преобразились: стали умелой и мудрой судовладелицей, спасающей наше старое пароходство, совсем как Жанна спасала Францию.
— Не выдумывайте! Я никогда не возведу вас на французский трон и надеюсь, когда придет мой час, умереть в гораздо более комфортабельных условиях, нежели на куче пылающего хвороста!
— Боже меня упаси мечтать о короне! — засмеялась Лаура. — В наши дни такое украшение может принести своему обладателю только одни беды… Кто теперь захочет быть французской королевой?
— А почему бы и не ее маленькая дочь? Вы только подумайте, Лаура! Республика стерла со скрижалей все законы, как теперь говорят «старого режима». В частности, Салический закон. И я уверена, во время реставрации, возрождения трона, речь уже не будет идти о монархии абсолютной, но о конституционной монархии по английскому образцу. А если так, то почему бы Марии-Терезии не стать королевой? Лично я буду этому только рада. А вы?
— Даже не знаю. Нет, я не против того, чтобы корону носила женщина, но она… Бедный ребенок, все потерявший на этой земле, которого все еще держат в темнице! Вы думаете, в заточении ей еще могут прийти в голову мечты о троне? Ей, которой хорошо известно, как во Франции обращаются с коронованными особами? Мне кажется, на ее месте я бы скорее мечтала о свободе, о чистом воздухе, я хотела бы увидеть небо не через тюремное окно! Какое счастье — наслаждаться пением птиц, радоваться зеленой траве и цветущим деревьям, любоваться течением реки! Ведь свобода и единение с природой делают тебя намного счастливее, чем обладание короной. Если, конечно, ты не испытываешь особенной нужды и живешь подле любимого…
— Вы знаете, Лаура, ведь счастье мы носим в себе. Это идеальный образ, и у каждого из нас он свой. Сколько нас есть, столько и вариантов счастья! Как мне кажется, вы только что изложили мне свою собственную концепцию земной благодати?
— Вы правы, я к этому всегда стремилась: жить вдали от света в красивом доме с мужем… и детьми… Я хотела иметь все это, выходя замуж, но сами видите, что осталось от моих мечтаний! Вместо мужа — дьявол во плоти, и я даже не уверена, что ад принял его! Дом пуст, а моя бедная Селина вот уже два года, как покоится под безымянной каменной плитой в часовне Комера, куда я так и не доехала! Печальный итог!
Лали посмотрела на нее поверх очков:
— А вы ни о чем не забыли? Вас любят… и вы любите.
— Конечно, но принесло ли мне это счастье? Конь Жана де Батца носит его где-то по неведомым дорогам, неизвестно даже, в какой стране. Он проклят, разыскивается полицией, и не знаю, увижу ли я его когда-нибудь еще.
— Господи, ну какая же вы пессимистка, а еще так молода! Лично я верю, что в один прекрасный день вы встретите его.
— Ну и что из этого выйдет? Буду жить, как раньше Мари Гранмезон? Мгновения безумного счастья и века одиночества, ожидания…
— Сейчас обстоятельства переменились. Террор закончился, Лаура.
— Не для всех! К тому же Жан не создан для мирной жизни поместного дворянина. Вы можете себе представить, как он будет заниматься домом и угодьями, поедет на охоту с ружьем под мышкой и со сворой собак, будет возвращаться в одно и то же время к обеду и за едой рассуждать о последнем базаре, о заболевшем животном или о прогнозах на урожай? Лали засмеялась.
— Сейчас его таким, конечно же, представить себе невозможно! Но время идет, он состарится, как все вокруг, и его уже не будут увлекать опасные экспедиции, дуэли и заговоры. Он, как и его предки, когда-нибудь тоже привяжет шпагу к колпаку над камином.
— Ну, это возможно, если он уж совсем состарится или слишком устанет. Но и я тоже стану старой, и от любви, возможно, останутся лишь воспоминания…
Лали убрала вязанье в столик для рукоделия, поднялась и подошла поцеловать Лауру:
— Вы рассуждаете, как пожилая вдова, а вам ведь едва исполнился двадцать один год! Милое дитя, поверьте же в будущее! И вообще, идите спать! Может быть, вам приснится добрый сон.
— Я уже очень давно забыла, что такое добрый сон.
В течение следующих дней Лаура виделась с подругой только во время еды, в часы, строго соблюдаемые Матюриной, потому что Лали буквально летала между конторой, портом и верфями Порт-Солидора. Лаура опять почувствовала себя девочкой при вечно занятой матери, лишь изредка обращающей внимание на свое дитя. Зато теперь флаг Лодренов развевался на нескольких кораблях, и день за днем стирались следы бесчинств Понталека…
Лаура заскучала. Она мало с кем была знакома, да и ее мать, Мария, хоть и отлично знала даже последнего конопатчика и самого молодого юнгу, но с дамами Сен-Мало особых отношений не поддерживала. Кроме одной: Розы Сюркуф де Буагри. Она была ее ровесницей и… полной противоположностью. Посвятив всю себя семье и дому, Роза Сюркуф произвела на свет девять детей, в живых из которых осталось только пять: четверо мальчиков — Шарль, Никола, Робер, Ноэль — и девочка, Роза-Элен. Все четверо мальчиков ушли в море на корсарских кораблях и плавали где-то в Южных морях. Девочка решила не выходить замуж и жила с матерью. Жуан тоже хорошо знал Сюркуфов, потому что возле мыса Канкаль у них было имение, где они всей семьей проводили лето. Жуан часто играл с детьми, когда они навещали соседей. Именно он и настоял на сближении Лауры с этой мягкой, даже робкой женщиной, в венах которой все же текла кровь Поркона де ла Барбинэ. Этого человека называли бретонским Регулюсом за то, что, взятый в плен варварами, он был послан алжирским деем к Людовику XIV с предложениями мира, но вместо этого отговорил монарха их принимать, а сам, верный данному слову, вернулся обратно в плен, заранее зная, что ему не сносить головы. И действительно, уже на следующий день после возвращения голова его была водружена на шест, выставленный на городской стене столицы Алжира.
