для него это и есть любовь, но для меня любовь – нечто совсем иное! А, кроме того, меня оскорбляют и унижают его бесконечные упреки в том, что я не родила ему сына. Как будто я этого не хочу, как будто я специально родила девочку и отказываюсь больше рожать! – Энни гневно отбросила камешки в сторону. – А как он относится к Лизи! – горько сказала она, переведя дух. – Ребенок-то в чем виноват? Лизи такая смышленая девочка, все понимает, – каково ей чувствовать, что отец не любит ее? И за что? Лишь за то, что она девочка, а не мальчик.
Сью внимательно слушала королеву, кивая головой и поддакивая.
– Я не навязывалась его величеству, – гордо произнесла Энни, – и не добивалась его любви. Мне не нужна корона, не нужна власть и не нужны богатства, если за них надо отдать в уплату свое счастье: оно стоит дороже, чем все королевства на свете.
– О, да, мадам, – вздохнула Сью. – Конечно, что может быть дороже любви и преданности! И как прекрасно, когда рядом есть человек, который ценит, уважает и по-настоящему любит вас, не правда ли?
– Да, наверное, – Энни поправила прическу и зачем-то повернула браслет на левой руке. – Ступай, милая Сью! Ты мне сегодня больше не понадобишься, – сказала она.
– Но ведь еще так рано, мадам. Неужели вы ляжете спать? – удивилась Сью.
– Ступай, – повторила Энни. – И, пожалуйста, передай всем моим свитским, что они тоже свободны на сегодня. Скажи им, что королева будет молиться допоздна, а после сама приготовится ко сну. Прикажи также гвардейцам, стоящим на страже у моих дверей, никого сюда не пускать.
– Но если его величество вернется и захочет войти к вам? – переспросила Сью, расширив глаза.
– Король не вернется раньше следующей недели, – уверенно ответила Энни. – Он увлечен травлей зверей; он далеко от Лондона… Иди, милая Сью, иди! Ты мой хороший верный друг, но сейчас я должна остаться одна.
* * *
Выждав несколько минут после ухода Сью, Энни подошла к дверям и прислушалась. Голоса придворных, раздававшиеся в соседнем зале, стихли, из чего она заключила, что все разошлись. Для верности она постояла у дверей еще немного, но все было тихо; лишь у одного из гвардейцев, стоящих в карауле, алебарда бряцнула о каску, когда он переминался с ноги на ногу.
Тогда Энни вернулась в каминный зал и прошла через него в гардеробную, рядом с которой была ее туалетная комната. Тут она с большим трудом освободилась от тяжелого, украшенного золотым шитьем парчового платья, одетого на ней, и сняла шелковую нижнюю рубаху. Затем, намочив губку в ароматической воде, Энни тщательно отерла все тело.
После этого она надела льняную сорочку и темно-синее шерстяное платье, в котором Энни была похожа на женщину из небогатой дворянской семьи. Из украшений она оставила браслет на левой руке, а бриллиантовые сережки поменяла на бирюзовые, которые носила еще в девичестве.
Осмотрев себя в зеркало, она осталась довольна своим видом. Вытащив из груды старых платьев теплый суконный плащ с накидкой, Энни перекинула его через руку и направилась к спальне.
Здесь у стены стоял комод немецкой работы, оставшийся от прежней обстановки. Придворных удивляло, почему королева Энни не избавилась от него; никто и не подозревал, что комод скрывает тайный ход, ведущий из спальни королевы в спальню короля. Ход был проделан еще при покойном государе, отце Генриха; как ни странно, но прежняя королева Екатерина, тоже знавшая об этом тайном ходе, не рассказала о нем ни одному человеку даже в последний период своего супружества, уже не имея никакой надежды на спасение своего брака и пылая ненавистью к Генриху. Кто знает, может быть в каком-нибудь уголке ее души до самого конца жило воспоминание о некоем счастливом моменте ее замужества, о таком мгновении, за которое не жалко отдать годы, и за которое можно многое простить тому, кто его доставил?…
Как бы там ни было, но во всем дворце теперь никто не ведал про тайный ход за комодом, кроме Генриха и Энни, к которой в первый год ее супружества король часто приходил по этому ходу. Энни знала также, что из спальни короля можно было по потайной лестнице спуститься в подвал дворца, а оттуда по подземному тоннелю выйти за пределы дворцового комплекса. В личные же покои короля в его отсутствие никого не пускали, и двери в них были запечатаны; таким образом, для Энни самый простой, безопасный и надежный путь в город пролегал через спальню ее мужа.
Этим путем она и воспользовалась. Менее чем через час, королева, закутанная в суконный плащ и никем не узнанная, сошла с нанятого ей в городе портшеза и скрылась в маленьком чистом домике на тихой тупиковой улочке, погруженной в дремоту темного вечера. В единственной комнате этого домика ее ждал молодой джентльмен с аккуратно расчесанной бородкой, волосы которой были собраны в элегантный пучок и подвязаны шелковой синей лентой. При виде королевы джентльмен пал на колени и вскричал:
– Жизнь мне дарующая прекраснейшая из женщин! Сколько лет, нет, сколько столетий ждал я вас?! Но вот вы пришли, и сотни лет ожидания ничто по сравнению с минутой свидания с вами!
– Ах, Джордж, вы не можете обойтись без выспренности! – с досадой сказала Энни. – Почему вы не хотите говорить без затей и без надрыва? Иногда мне кажется, что ваше чувство ко мне надумано и идет не от сердца.
– О, разве я вам дал хоть малейший повод усомниться в моей любви к вам? – воскликнул Джордж. – Я любил вас, когда судьба разлучила нас, когда вы стали супругой короля и королевой, – я продолжал любить вас, не смея обнаружить свою любовь. Я погибал, видя вас, и умирал, когда был лишен этого страдальческого удовольствия! Я чахнул, как чахнет дерево с подрубленными корнями; я был обречен на смерть, лишенный солнечного света, погруженный во мрак вечной ночи, замороженный холодом нескончаемой зимы! И вдруг, о чудо, вы подали мне робкую надежду на счастье, – и воссияло солнце, и наступило утро, и благодатное тепло согрело меня, почти умершего, и жизнь вернулась ко мне! Да, я плачу от счастья, я
