— Ловко, — одобрил Николай. — Может, и впрямь так сподручнее.
Здесь у топоров топорища короткие, а Чолли сделал себе топорище длинное, как привык, чтоб конец у бедра был.
— Привык я так, — объяснил Чолли.
Он воткнул топор в колоду для колки и стал собирать поленья. Из дома выбежала Настя и стала помогать ему. Без куртки, в одном платке на плечах.
— Брысь в дом! — рявкнул на неё Чолли по-английски. — Грудь застудишь!
Настя подхватила охапку поленьев потоньше и убежала в дом. У печки должен запас лежать. Это она ещё с Алабамы помнила, где зимой достаточно намучилась с собранными в парке сырыми сучьями.
Чолли уложил поленницу, натянул на неё чёрную жёсткую ткань и прижал жердями. Все здесь так делают, но надо бы и навес поставить. Подобрал все щепки и пошёл в дом, захватив по дороге топор. Мишка и Светка исчезли из окна. Встречать побежали — усмехнулся Чолли.
И вправду, не успел он порог в кухню переступить, как они с визгом ткнулись ему в ноги.
— К-куда! — остановил он их по-русски. — Я с холода.
Настя взяла у него щепки, положила к лучинкам
Раздевайся. Обедать.
Настя тоже старалась говорить больше по-русски. И получалось у неё неплохо. Всё-таки не впустую они в лагере просидели.
Чолли расстегнул и повесил на гвоздь у двери куртку, стащил сапоги и смотал портянки. Обычно Настя разувала его. Так у них повелось с того далекого дня, когда Настя, а тогда ещё Найси, в первый раз встречала его с работы. Он вошёл и сел на кровать. Просто перевести дыхание. Хозяйская работа отнимала все силы, и он привык, приходя домой, посидеть, а то и полежать, свесив ноги, и только потом, чуть отойдя от усталости, разводить в камине огонь и варить себе кофе и кашу. Но огонь уже горел, и каша булькала в котелке. Он и не понял сначала, зачем Найси села перед ним на полу, когда она вдруг потянула с него сапог. Он дёрнулся, а она сказала:
— Ты же мой муж.
Так и повелось. И здесь Настя делала так же. Но это вечером, а сейчас он пришёл на обед. Ему ещё идти работать. Так что… Чолли пошевелил пальцами ног и босиком пошёл к рукомойнику. Рядом висит полотенце. Холщовое, обшитое по краям красной тканью. Подарили. Им всё тут подарили. Ничего же у них не было. И денег нет. За ссудой он только завтра поедет. И тогда расплатится. За дрова, постели, картошку, крупу, мясо, молоко… всё это он же в долг взял. А ещё купит себе и Насте тёплой одежды, посуды, белья… ссуду обещали большую. Десять тысяч на человека и ещё десять тысяч семейных, всего, да, шестьдесят тысяч получается. С ума сойти! Он потому и договорился поехать с другими мужчинами. У них в городе свои дела, но главное — обратно вместе, а то с такими деньгами в одиночку и страшновато.
Мишка и Светка чинно ходили за ним по пятам, но, как только он сел за стол, полезли к нему на колени. Настя поставила перед ним миску с густым супом из мяса и капусты и согнала детей.
— Отец ест. Не мешайте.
Чолли взял лежавшую на столе буханку, отрезал себе ломоть и поднял на Настю глаза.
— А ты? Ела? А они?
— Кормила я их. Всех накормила, — улыбнулась Настя.
— Себе налей, — строго сказал Чолли.
Настя послушно принесла и себе полную миску и села напротив. Малыши, получив по куску хлеба, вгрызались в тёмную ноздреватую мякоть, а Настя ела и рассказывала Чолли, что заходила Макарьиха, принесла Паше одеяльце. Красивое, из треугольничков сшитое, и вот, показала, как "щи в печке томить", правда, вкусно? Чолли кивнул. Макарьиху, высокую худую старуху, он уже знал. Из её шести сыновей с войны вернулся только один и больным. Что там у него Чолли из разговоров не понял, но тот мог есть только тёплое жидкое и понемногу, но часто. Так что Макарьиха носила сыну еду прямо в конюшню. И вот, значит, к Насте забежала. Ну, Настя добрая улыбчивая, местным понравилась, вот ходят, учат. Печь — не камин, и вообще… Нет, жаловаться грех. Приняли их… лучше и не бывает, и не надо. Сразу дали дом. Не дом, а домина, на два этажа, а ещё подпол и чердак. Дескать, вас уже пятеро, а сколько ещё будет? Чтоб ни сейчас, ни потом не тесниться. И они ещё стояли в кухне, озирались, не веря, что это их дом, как постучали. Дрова им привезли. Трое саней неколотых и отдельно сани уже поколотых, чтоб сразу затопить. Он не знал, что и сказать, куда их сложить. И закрутилось… А ведь когда вышли из того автобуса и зашли в контору к директору, он поглядел, и таким страхом обдало, как увидел эти холодные глаза, чисто выбритое лицо. "Ну, всё, — подумал — опять попал к такому же". А оказалось…
Чолли доел и вытер миску остатком хлеба.
— Сейчас каши положу, — вскочила Настя.
— Нам! — подала голос Светка.
— И им положи, — кивнул Чолли и улыбнулся.
Были такие тихие, а теперь горластыми стали, не боятся никого. Заходит когда кто, так не прячутся, а ведь соседи все белые.
Каша масленая, жирная. И крупа хоть и тёмная, но чистая. Как её здесь зовут?
— Гречка? — спросил он, проверяя себя.
— Ага, — кивнула Настя. — Чолли, долг большой у нас?
— Ссуду получу и расплачусь, — он сосредоточенно посмотрел на евших из одной миски малышей. — Масло откуда? Купила?
Настя робко кивнула.
— Привезли сегодня. Все брали, ну и я…
— Под запись?
— Ага. Чолли, ты завтра в город поедешь?
— Да. С Николаем, и ещё там мужики собираются. На автобусе.
— А мы? — вдруг спросил Мишка.
— Малы ещё в город ездить, — отрезала Настя. — Ложками ешьте, ишь лапы в миску суют.
С ложками у малышей получалось плохо, и они помогали себе руками.
— Покупать там ничего не буду, — Чолли доел кашу и уже только для порядка и по привычке вытер миску хлебом и кинул его в рот. — Всё домой привезу. И так…
Он не договорил, но Настя кивнула. В поселковом магазине им открыли запись. Берёшь, тебе записывают, а потом платишь. Они уже столько набрали и ни копейки не заплатили, а нужно-то ещё больше. Хорошо ещё, что им надарили всякого. И в лагере, и здесь. Ухват вот, кочергу, полотенце вот, половичок у кровати, колыбель для Паши… Дом совсем пустой был. Если кто и жил здесь раньше, то после прежних жильцов ничего не осталось. И купили, опять же под запись, шапку и бурки Чолли. Да ещё ему рабочую одежду выдали. Куртку и штаны, ватные, тёплые. И всё новенькое, куда лучше собственных. Настя поставила на стол кувшин и налила молока.
— Тебе-то хватает? — недоверчиво спросил Чолли.
— У меня своего хоть залейся, — засмеялась Настя. — Паша вон плюётся от всего, так насасывается. Тяжеленный стал.
Чолли допил молоко и встал. Подошёл к колыбели. Толстощёкий малыш спал, смешно шевеля во сне пухлыми, как у Насти, губами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
