– Кузен Брантом, – сказал, улыбаясь, Генрих, – наш шут клевещет на вас.
– Нет, – возразил со смехом Брантом, – я не боюсь признаться, что кубок, о котором говорит этот бездельник меня немного позабавил, хотя по соображениям благопристойности я должен противиться, чтобы его приносили в настоящем случае.
– Благопристойность! – повторил с насмешкой Шико. – Это слово великолепно звучит в устах аббата де Брантома. Ха! Ха! Ха! Которую из трех наград желаете вы иметь, приятель? Песню, поцелуй или кубок?
– Песню, дружище, – отвечал Генрих, – и чтобы она была подправлена остротами, иначе ты не получишь меду из рук Самсона.
– Остротами? – повторил Шико с комической гримасой. – Мои слова будут острее самого перца.
И с видом импровизатора Шико начал свою песню.
– Большое тебе спасибо, – сказал Генрих, когда шут остановился, скорее для того чтобы перевести дух, чем от невозможности продолжать свою затею, – ты достойно заслужил свой кубок меда, хотя бы уже за одно то, что отдал в своей песне справедливость Эклермонде, которая, как ты верно выразился, затмевает всех. Но, именем Богородицы, господа, не надо забывать Бахуса ради Аполлона. Самсон, подай лучшего кипрского, я предложу тост.
Все стаканы были подняты кверху, все глаза устремлены на короля.
– За здоровье той, которая соединяет в себе все совершенства своего пола! – произнес Генрих, опорожняя стакан. – За здоровье прекрасной Эклермонды.
– За здоровье прекрасной Эклермонды! – повторил каждый гость, чокаясь со своим соседом.
Среди суматохи, произведенной этим тостом, Кричтон вошел в залу. На минуту взгляд его встретился со взглядом Эклермонды, и как ни был быстр этот взгляд, он наполнил их сердца целым роем горестных и страстных ощущений. Между тем Кричтон занял назначенное для него место рядом с Маргаритой Валуа, в то время как разговор продолжался своим чередом.
– Осмелюсь спросить у вашего величества, – сказал Брантом голосом, доказавшим, что выпитое им кипрское вино произвело отчасти свое действие на его мозг, – каковы в точности ваши понятия о красоте. Оценивая по достоинству ясные глаза и косы цвета гиацинта, я не могу (при этих словах он устремил на Маргариту такой же упоенный взгляд, каким был взгляд Септиена на Акмею), говорю я вам, признать их превосходство над глазами черными, как ночь, и над волосами блестящими, как крыло ворона. Без сомнения, оба вида красоты имеют свои совершенства, но, вероятно, вашему величеству неизвестны тридцать свойств, необходимых для совершенства красоты, иначе вы бы никогда не отдали пальму первенства блондинке.
– Ты просто еретик, кузен, – отвечал со смехом король, – но мы сознаемся в нашем неведении относительно твоих "тридцати необходимых свойств". Поведай их нам, и мы увидим, насколько наше мнение сходится с твоим.
– Мне передала их одна красивая донна из Толедо, – отвечал Брантом, – города, изобилующего прелестными женщинами, и хотя мне не случалось, кроме одного раза, – добавил он, снова глядя на Маргариту, – встретить полное собрание таких совершенств, но я могу уверить, что в розницу встречал их все.
– Говори скорее твои тридцать необходимых качеств, кузен! – сказал с нетерпением Генрих.
– Прошу снисхождения у вашего величества, – отвечал скромно аббат. – Я не обладаю поэтическим даром подобно господину Ронсару, – сказал он, начиная стихи, которых мы не станем здесь приводить, не желая оскорблять слуха читателей, но гостями Генриха тирада Брантома была очень хорошо принята, тем более, что она доставляла случай любезникам делать разные прямые и косвенные комплименты своим хорошеньким собеседницам. Генрих также не упустил возможности, которая ему представлялась, исследовать нахальным взором прелести Эклермонды, по мере того как перед ним проходила в стихах Брантома каждая черта красоты.
Кричтон глядел на все это строгими глазами. Его кровь кипела, и мы не знаем, до чего могло довести его негодование, если бы его не удержали умоляющие взоры Эклермонды.
Среди смеха и восклицаний гостей Маргарита обратилась к Кричтону.
– Я следила за вашими взорами, Кричтон, – прошептала она. – В ваших пламенных глазах я прочла ваши мысли. Ваша возлюбленная в полной власти Генриха. Вы не можете ее спасти.
– Клянусь Святым Андреем! Вы ошибаетесь, – вскричал с гордостью Кричтон.
– Ваше честное слово связывает вас, – сказала королева с горькой усмешкой.
– Вы правы, – прошептал Кричтон, погружаясь в прежнее отчаяние.
– Отрекитесь от этой молодой девушки, и я спасу ее, – продолжала Маргарита.
– Каким способом? – спросил с недоверчивым видом Кричтон.
– Что вам до этого за дело? Я сделаю то, что обещаю, я сделаю даже более. Даете ли вы клятву?
В эту минуту Кричтон услышал подавленный вздох, такой же вздох, как предупреждавший его об опасности, которой он подвергался, когда необдуманно дал свое слово Генриху. Подняв глаза, он увидел устремленный на него взор Эклермонды. Он не мог ошибиться в значении этого взгляда.
– Клянитесь! – сказала суровым голосом Маргарита, уловившая многозначительный взгляд, которым обменялись влюбленные, и легко истолковавшая его. – Клянитесь! – повторила она снова.
– Никогда! – отвечал Кричтон.
– Хорошо же, – сказала Маргарита. – Я вас предупредила. Я была уверена, – прошептала она с выражением отчаяния, – что этот день будет для меня гибельным. Я не имела никакого зловещего предзнаменования, но я предвидела это событие. Мой собственный здравый смысл служит мне оракулом ожидающего меня добра или зла.
Этот разговор был прерван диким взрывом хохота шута Сибло, который, не заботясь о производимой им суматохе или об опасности от его проделок для дорогой посуды, покрывавшей скатерть, вскочил с дикими прыжками на самую середину стола, поместился на крышке одной из ваз, поддерживаемой тремя ножками, и принялся вертеться, описывая быстрые круги с проворством и непринужденностью самого опытного акробата. Удивив гостей своим искусством и поощряемый их громким смехом, он начал скакать, не нарушая порядка на столе, по блюдам и тарелкам с изумительной быстротой и при этом успевал дотрагиваться своей жесткой, небритой бородой до всех хорошеньких щечек дам, ему попадавшихся, не исключая даже Маргариты Валуа, и остановился только перед Эклермондой. Тут он начал хохотать и делать Генриху знаки головой, показывая вид, что испрашивает его мнения, можно ли эту девицу подвергнуть тому же отвратительному испытанию, которое перенесли прочие дамы, но, не получив никаких знаков одобрения со стороны монарха, он возвратился на свою вазу и там, как жрица Аполлона на своем треножнике, со множеством уморительных ужимок и одуряющей быстротой стал декламировать Искушение Святого Антуана. На последнем стихе он бросился кувырком со стола и исчез. Со всех сторон раздались восклицания одобрения. Что бы ни думало общество о песне, но этот опасный прыжок очень всех позабавил.
