— Все-таки надо было сообщить жене.
— Плевал я на твое «надо». — Положил мясо на сковородку и вышел из комнаты. Не возвращался он долго, и Шаров уже хотел идти искать.
Дверь широко распахнулась.
— Входи, Ефимовна, — бодро сказал Дерябин, пропуская вперед низкорослую старуху в мятом халате. Она несла накрытую тарелкой сковородку. В комнате остро запахло лавровым листом.
Поставив сковородку на стол, старуха жеманно поклонилась. Запавшие острые глазки быстро ощупали Шарова.
— Знаешь, кто это? — сказал ей Дерябин. — Писатель. Он мне показывал письма, которые ему присылают читатели. Хорошие письма… Но почему-то пишут больше солдаты и молоденькие девицы. Для меня это загадка.
Сообщение его никакого впечатления на старуху не произвело. Она охотно села рядом с Дерябиным, взяла стопку, которую тот протянул ей, не морщась, лихо опрокинула в полный крепких зубов рот. Только глаза пошире открылись.
— Сильна, — сказал Дерябин, то ли о Ефимовне, то ли о водке.
Проглотив кусок мяса, старуха отложила вилку, всем видом показывая, что знает, с кем сидит, как себя надо вести при этом. Теперь глаза ее масляно поблескивали.
— Уж видала людей на своем веку, — вдруг сладко запела она, — а такого умницу, такого красавца встречаю впервые. Радость глядеть-то на тебя, Аркадий Николаевич.
Дерябин откинулся на спинку стула, ухмылялся, и было непонятно, или ему нравится лесть старухи, или давал возможность Шарову понаблюдать за ней.
— Истинная радость, — не утерпев, поддакнул Шаров.
Дерябин покосился на него и словно очнулся.
— Ты это брось, Ефимовна, — запоздало возразил он. — Ты лучше взгляни на его рожу, — указал он на Шарова. — Сдается, таит он что-то на меня плохое. Вот только что таит?
— Аюшки, Аркадий Николаевич, — подхватила Ефимовна. — Кажется тебе, не иначе. Разве решится кто плохое-то тебе сделать. Другой и рад бы, ан не осилит, пощелкает зубами, с тем и спокоится. Ты у нас…
— Постой, Ефимовна, побереги красноречие, — оборвал ее Дерябин, опасаясь, что она опять начнет распространяться о его уме и красоте. Давай-ка лучше выпьем еще по одной. Как говорится: за себя!
Старуха так же храбро опрокинула и вторую стопку. Дерябин завистливо крякнул.
— А ты что жеманничаешь? — спросил он Шарова.
— Успею.
— Ефимовна, он остерегается, — пожаловался Дерябин.
— Кого здесь остерегаться, не на службе, — мудро заметила старуха. — Вот если к нему на работу идешь, тогда остерегайся. Аркадий-та Николаевич в отца, строга-ай.
— Тебя, Ефимовна, все что-то не туда заносит, — раздосадованно упрекнул Дерябин. — Расскажи лучше, как тут люди живут. Вон и писателю интересно.
— Хорошо живут, — сладко облизнув губы, сказала Ефимовна. — Уж что хорошо, то хорошо, ничего более не скажешь.
— Врешь, поди. — Дерябин рассмеялся. Ему подумалось, как бы Ефимовна запела, узнай, что его освободили от должности. — Ты ведь хитрая, — добавил он.
— Что уж мне с тобой хитрить, Аркадий Николаевич. Привычки такой не имею. Потом сам посуди: если мы таким, как ты, врать будем, хорошего мало получится.
Дерябин взглянул на Шарова. Тот играл вилкой и посмеивался. Не обычное добродушие в светлых глазах увидел он, а ехидный огонек.
— Ефимовна, а ведь меня с работы погнали, — неожиданно сказал Дерябин.
— Да полно шутить-то, — отмахнулась старуха. — Кто это тебя может погнать, когда ты сам всему голова?
— Вот, не верит, — растерянно произнес Дерябин. И опять приступил к ней: — И надо мной начальства много. Прогнали, не обманываю тебя. Вон хоть его спроси.
— Зря насмехаешься над старухой, — обидчиво заявила Ефимовна. — Уж если на то пошло, не снимают вас, не гонят, а ставят туда, где вы снова на виду. И зря ты об этом, не хочу слушать. Вот что сестрицу свою не забываешь, не гнушаешься заходить сюда, уважаю тебя за это еще больше. Действительно, доброму человеку бог счастья не дает. Так все одна и мается. Сватался было вдовец — начисто отказала. Гонору, видишь ли, у него много оказалось, условия начал ставить. А и она не промах: то же и ему…
— Опять ты, Ефимовна, что-то не то говоришь, — недовольно заметил Дерябин. — Ты лучше о себе. О себе-то всегда складнее получается.
— Да куда как складно, — охотно согласилась старуха. — Только слушать меня интерес малый. Я лучше помолчу.
— Ну, молчи.
На этот раз Ефимовна обиделась окончательно. Всплеснув руками, поднялась из-за стола.
— У меня там кастрюля на огне. Память-то отшибло у старой.
Она ушла, поднялся и Шаров.
— Ты куда? — испугался Дерябин. — Не отпущу. Переночуем здесь, а утром махнем в деревню? А? Давно не был?
— Был…
— А я вот так ни разу и не был. В другие места то и дело, а в родное село не удосужился. Сегодня упомянул ты — и захотелось.
Шаров даже подумать не мог, что Дерябин не знает, как выглядит теперь село, что от него осталось. Удивился желанию, но ответил:
— Прекрасно. Утром встретимся и поедем.
— Тебе неприятно со мной? — в голосе Дерябина прозвучала обида.
Шаров смягчился, да и интересно было побыть с нынешним Дерябиным.
— Хорошо, только позвоню домашним.
— Не обманывай.
— Не в тебя.
— Когда я тебя обманул?
— Мало ли за все-то время было: и по-крупному, и по-малому.
— По-крупному это не обман, это по работе не понимали друг друга. А в мелочах не помню. Все-таки возвращайся. Жду.
— Пойдем вместе.
— Не хочу.
— Тогда я сам позвоню Ирине.
— Не смей этого делать. Заявится и все испортит.
— Она должна знать, где ты.
— Узнает! Что касается меня, она все знает.
Однако уйти Шарову не удалось. В дверях он столкнулся с Татьяной, почему-то изобразившей на лице удивление. Сзади нее, потупившись, стояла Маша Костерина.
4
Ах, какие славные были первые мирные дни! Все житейские неурядицы казались такими несущественными, так безоблачно было на душе. И все время хотелось поделиться с кем-то своей радостью. Именно в это время Шаров стал подозревать, что книги пишут живые люди, именующие себя писателями. И что удивительно, наверно, кого-нибудь из них он даже встречал на улице или в трамвае, встречал и проходил мимо.
Когда две толстые тетради стихов потребовали, чтобы кто-то их прочитал, он набрался храбрости и пошел на литературное собрание. О таких собраниях каждую среду в отделе объявлений сообщала городская газета.
За столом в большой и невзрачной, обшарпанной комнате с серым от копоти потолком сидел человек лет сорока, светловолосый, с высоким, сдавленным с боков лбом. На стульях лицом к нему расположились в разных позах участники собрания. Были тут глубокие старики с палочками и совсем юные парни и девушки, но больше всего демобилизованных, недавно вернувшихся с войны и не успевших еще сменить гимнастерки на штатские костюмы. Ни на одном лице Шаров не заметил особой печати — сидели обыкновенные люди. И это открытие успокоило его.
К столу пригласили молодого человека с буйной шапкой рыжих волос. Он угрожающе тряхнул своей гривой и начал читать стихи.
Шаров наслаждался: стихи казались звонкими и складными.
Но то, что произошло дальше, повергло его в смятение. Один за другим поднимались присутствующие и обрушивались на стихотворца. Его складные стихи, оказывается, никому не понравились, они, видите ли, без своеобразия.
Шаров бросил свои тетради в печку. Он не знал, есть ли в его стихах «своеобразие», но, что они менее складны, сомневаться не приходилось.
Но прошло несколько дней, и он почувствовал, как не хватает ему своих тетрадей. В одну из бессонных ночей он понял, что ему надо писать так, как пишут все серьезные книги, — прозой. Он сел за стол и очень легко сочинил рассказ. Писал о своей работе, о людях, которых знал: об Аркадии, Мишке Соломине, который уже уволился с завода.
К следующему собранию он подготовил два рассказа.
Только перед концом собрания отважился положить тетради на стол светловолосому председателю с высоким и узким лбом.
Он готовил себя ко всему, и все-таки, когда ему показали газету, где в отделе объявлений сообщалось о литературном собрании и называлась его фамилия, ему вдруг стало трудно дышать от волнения, предчувствие неотвратимого и страшного охватило его. Оставшиеся до собрания дни ходил как во сне. Казалось, о том же самом мог и должен был писать по-другому.
На обсуждение пришел заранее. Его рассказы, перепечатанные на машинке, были разложены на столе.
Когда все собрались, его усадили рядом с председателем и заставили читать. Почему-то он сразу обратил внимание на человека с хищным горбатым носом и большими залысинами на крупной голове. Шаров смутно почувствовал в нем врага.
