Красный туман плеснул в тело Коловрата силой, и тот, ухватив за руку падающую с коня правую половину тысячника, раскрутил ее, плещущую кровью и внутренностями, над головой и метнул вперед, через шапки и шлемы вражеских воинов.
Левую уже рвали волки.
— Непобедимый! Великий Джихангир! — вестник ткнулся шапкой в снег у края ковра. — Тысячник Хостоврул погиб! Главный мангус разрубил его надвое и бросил половину в наше войско!
Непобедимый застонал про себя. Не иначе как этот безумец и впрямь вздумал сам, собственноручно взять мангуса живьем!
Под холмом, на котором стояли белый шатер в окружении юрт сиятельных ханов и чёрная юрта, ворочалось человеческое море, пытаясь раз за разом захлестнуть, поглотить идущий сквозь него четырехугольник отряда мангусов.
Сотни… нет, наверное, уже тысячи трупов оставались на снегу, но всё, чего добилось человеческое море — замедлить продвижение полка колдунов.
— Брат мой! Брат мой и Повелитель! Погляди, как близко они подошли! — Хархасун взмахнул рукавами халата. — Быть может, стоит отдать приказ о том, чтобы белый шатёр поставили на колеса?
— Наш сиятельный брат сошёл с ума, — процедил Саин-хан. — Никто никуда не поедет…
— Но, брат мой и По…
— Молчание!
— Повелитель мой, — подал голос Непобедимый. — Недостойный осмелится напомнить — даже Священный Воитель посчитал возможным для спасения жизни отступить…
— Непобедимый хотел сказать — «бежать», — одними накрашенными губами усмехнулось фарфоровое лицо. — «Бурхан-Халдуном изблевана жизнь моя, подобная жизни вши»… Как называется это место, Непобедимый?
— Игнач-крест, мой Повелитель.
— «Игнач-крестом изблевана»… Нет, скверно! — В глазах фарфоровой личины вдруг сверкнули искры весёлого безумия. — Не ложится в размер! Мы никуда не поедем, Непобедимый.
— Соизволят ли Повелитель и Непобедимый выслушать ничтожного? — подал голос невзрачный человечек, бывший толмачом на вчерашнем допросе пленного мангуса. Случилось это так неожиданно, что всё услышавшие несколько мгновений водили глазами туда и сюда, ища заговорившего, и не в силах поверить, что дар речи обрело вот это ничтожество, лицо которого напоминало то чжурчженя, то, через мгновение — перса, выскальзывая из памяти, как кусок сала из пальцев.
— Кто ты такой? — нахмурил бровь Непобедимый. — Как смеешь открывать свой жалкий рот перед лицом Повелителя?!
— Непобедимый не помнит бедного купца, год назад сделавшего ему такой славный подарок? — улыбнулся невзрачный.
Непобедимый моргнул — и начал привставать с места:
— Ты?! Ты… Ты — А-на-по-со-пос!!!
Человечек поклонился со всё той же мягкой улыбкой.
Это произошло тогда, в ночь после злополучного пира, на котором нукеры в синем и нукеры в чёрном плетьми вразумляли расходившихся Сиятельных ханов. Оставив у белого шатра двойную стражу, Непобедимый отправился в свою черную юрту, отдав нукерам на входе приказ будить его по любой тревоге. Но будить не пришлось — Пёс-Людоед так и не смог уснуть. Он плохо спал последние годы — возраст! — ну и вечер выдался не самый располагающий к успокоению. Не каждый день твой воспитанник празднует поминки по самому себе, а ты угощаешь плетью его Сиятельных братьев. Переваливался с боку на бок на жёсткой кошме, кряхтел, вздыхал, но уснуть не получалось. Поэтому даже обрадовался появлению нукера, сообщившего, что Непобедимого спрашивают.
Он ждал увидеть человека одного из Сиятельных ханов, вестника из белого шатра, может, даже человека Божественного Угэдэ с изъявлениями недовольства. Вместо этого в юрту, кланяясь, вошел человек со странным лицом. Несколько мгновений он казался хорезмийцем, потом — кипчаком, а то и аланом. Поневоле вспомнился поход на дальний Запад, закончившийся позорной «Бараньей битвой».
— Да простит Непобедимый моё неурочное появление, — человек припал лбом к самому ковру, — я всего лишь скромный купец из далекой страны, завтра я уезжаю, но не мог покинуть ваш город, не предложив Непобедимому свой товар…
Купец?! Пришедший к Непобедимому?!! Посреди ночи?!! Не только Сиятельные ханы перебрали сегодня хмельной арзы! Похоже, нетрезвы сами Боги!
Впустивший его стражник пожалеет о дне, когда родился на свет. Но это подождёт. Стоит посмотреть, что принес этот гадючий выползень, прежде чем приказать удавить его и выкинуть вон.
— Показывай, — хмуро уронил Непобедимый.
В ответ незваный гость развернул свиток, который он держал в руках. Это была ткань с вышитым на ней странным узором — на зелёном поле было вышито синее дерево без листьев, там и здесь виднелись пуговицы, заключённые в круги красного бисера, бисерные линии — жёлтые и синие — соединяли их.
Непобедимый долго смотрел на изображение, силясь понять, что оно обозначает. Узор? Неровно и неряшливо, количество бусин везде разное, синее «дерево» сильно перекосило на один бок.
— Что здесь? — устав ломать голову, спросил Пёс-Людоед у смиренно улыбающегося и рассматривающего узоры ковра купца.
И не поверил ушам, услышав ответ:
— Это страна россов. Вы называете их урусутами.
Непобедимый не знал, что подумать. Этого не может быть! Такого просто не бывает!
Сон?
А ночной гость продолжал:
— Синими нитями вышита река, которую вы называете Идель. Пуговицы — города. Белые пуговицы — города, где сидят великие росские архонты… то есть ханы. Красные — там, где сидят младшие ханы. В городах, меченных черной пуговицей, ханов нет. Бисер вокруг городов — это войско, которое они могут выставить. Каждая бисеринка — сотня. Бисер между городов обозначает дни дороги, за которые ваше войско сможет пройти от одного к другому. Желтые бисеринки — летом, синие — зимой.
Непобедимый взял вышитый плат в руки. Сжал его так, что бисеринки вдавились в кожу.
Нет, это не сон.
— Кто ты? — глухо спросил он у торговца.
И услышал в ответ:
— Непобедимый может называть своего слугу Анапосопос.
— Повернись! — хрипло потребовал Непобедимый. — Повернись, покажи мне спину!
Называвший себя Анапосопосом ничем не выказал удивления, поднялся на ноги и повернулся вокруг оси. Спина была на месте, печень и потроха не просвечивали в огромную дыру, как то, говорят старики, бывает у иных ночных гостей, приходящих с дарами, что оборачиваются потом большой бедой.
— Сядь, — проговорил Непобедимый, не спуская глаза с ночного гостя. Тот опустился на кошму, глядя всё так же почтительно — только лицо текло и менялось, и Пёс-Людоед невольно подумал, что никогда не запомнит его, не узнает в толпе. — Что ты хочешь за свой товар?
