Побоялся он жизни меня лишить. Высокое небо родной крови человеку не прощает.
— Как шкуру разостлали?
— А так, — отнимая руки от лица и плачущими глазами глядя на Алтана, запричитал, забулькал горлом Даритай-отчегин, — налетели кереиты на курень, половину юрт пожгли, нукеров порубили...
Вывалил разом перед опешившим Алтаном даже больше, чем случилось.
— Всё выгребли из запасов, — раскинул руки, — и мясо, и хурут... Чем зиму жить будем, неведомо... — И, в упор глядя в растерянное лицо хозяина, заторопился: — Всем нойонам племени надо собраться, но без Таргутай-Кирилтуха, так как он виновник нашей беды... Собраться да и решить, что делать. Таргутай-Кирилтух нам теперь не советчик... Он своё будет гнуть. А нам за его вину, за его жадность ответ держать...
И кинул последний камень.
— И не перед Темучином, а ханом Тагорилом.
На последних словах Даритай-отчегина кто-то с силой рванул полог юрты. Тревожный голос выкрикнул:
— Нойон, нойон, беда!
Алтай кинулся к выходу. Даритай-отчегин поспешил следом. Когда они выскочили из юрты, увидели: над степью вздымалось жёлтое облако.
Старший из нукеров крикнул:
— Неведомые люди скот угоняют!
Даритай-отчегин схватил Алтана за плечо.
— Это Темучин, — выдохнул в ухо, словно боялся, что его услышат едва различимые в пыли всадники, угонявшие скот.
Глаза у него таращились, губы тряслись. Видать, снова вспомнил кровью залитую шкуру, что расстелили перед ним нукеры сына Оелун.
15
Темучин думал так: ежели на небе появилась тучка — это ещё не осень. Но вот когда над всей степью ляжет серая хмарь и моросный дождь закроет и дальние и ближние холмы, тут и нерадивый хозяин начнёт латать дыры в войлоках юрты. А как иначе, коли не хочешь, чтобы на голову лило, под ногами хлюпало, сырость придавливала огонь в очаге и гаснущие головешки разъедали глаза горьким дымом? А коли нет войлока, побежишь к соседу, попросишь. И ещё как попросишь, о Высоком небе вспомнишь.
Сидел Темучин у костра в балочке, щурился на играющее пламя и по давней привычке, сгибая и разгибая пальцы сильных рук и чуть положив голову набок, решил, что следует разделить сотню на три отряда и наделать такого шума по улусу, чтобы в подреберье заёкало не у одного Даритай-отчегина, но у многих. Да и дядю подхлестнуло бы побольнее.
Засмеялся.
Все дни, которые он провёл с сотней в степи, настроение у него было лёгкое, как никогда. И чувствовал Темучин силу во всём теле, сутками не сходил с седла, и в нём крепла уверенность, что задуманное он осуществит непременно. Да уверенность эта даже не крепла, но, завладев им целиком, поселилась в груди как нечто, определявшее все помыслы и поступки.
Невзгоды кочевой жизни его нисколько не угнетали. Он не испытывал голода, обходился куском вяленого мяса или болтушкой из хурута, спал на земле, укрывшись шабуром и неизменно просыпаясь поутру с ясной головой и полным сил для предстоящего дня. Прожитые дни под Высоким небом, казалось, готовили Темучина именно к такому образу жизни и к тем действиям, которые он намечал.
Решение разделить воинов на три отряда пришло не вдруг.
В один из дней на стоянке сотни объявились два всадника. Было непонятно, как они смогли пройти незамеченными мимо дозорных, выставленных с четырёх сторон. Так или иначе, но они выехали из густого кустарника и остановились у костра.
Кони прядали ушами.
Всадников окружили, повскакав от огня, воины Темучина. Выхватив мечи, подступили вплотную. Темучин сам схватился за меч, но, вглядевшись в неожиданно объявившихся из зарослей всадников, узнал в них сыновей кузнеца Джарчиудая Джелме и Чаурхан-Субэдея. Того кузнеца, которому он с его другом Ураком в драной юрте чёрного раба сказал: «Ждите, я приду...» — вложив в эти слова гораздо больше, чем могли вместить любые слова.
— Джелме! Субэдей! — воскликнул Темучин так звонко и сильно, что лица всех, стоявших на поляне, оборотились к нему.
Джелме и Субэдей скатились с коней, подступили к Темучину.
Он обнял их обоих разом. Раскинул широко руки, обхватил за шею плотного приземистого Джелме и притянул за плечи длинного, превосходившего его ростом Субэдея. Притиснул к груди. Лицо Темучина сияло от радости.
Такое проявление чувств, не свойственное ему — спокойному и уравновешенному, — удивило всех, но Темучин не обратил на то внимания. Обняв за плечи сыновей кузнеца, повёл к костру, крикнул старшему нукеру:
— Мяса и архи, да живо!
Обрадовался Темучин молодым парням не только потому, что к сотне прибавлялось два воина, и не потому, что были они сыновьями человека, освободившего его от рабства — хотя и то и другое было радостно, — но оттого, что они были первыми из тайчиутов, его родного племени, примкнувшими к нему. За парнями, неловко топтавшимися у костра и смущённо принявшими чаши с архи, он угадывал тысячи тех, кто станет под его бунчук.
Джелме и Субэдей рассказали — говорил Джелме, а долговязый сутуловатый Субэдей только улыбался и кивал головой, — что Таргутай-Кирилтух, узнав, что Темучин у хана Тагорила, посадил Джарчиудая в яму, отнял скот и юрту и посадил бы в яму и их, но они выкрали из табунов нойона коней и ушли в степь. Накануне бегства сыновья прокрались к яме, в которой сидел отец, и это он сказал им, чтобы они, взяв коней из табунов Таргутай-Кирилтуха, уходили к Темучину.
Темучин — сидели они у костра — хлопнул ладонями по гутулам так, что взметнулась пыль, воскликнул:
— Молодцы! — Да тут же и добавил: — А Джарчиудая из ямы мы вызволим. Вызволим, и скоро!
С первого часа, как появились в сотне эти двое, Темучин приблизил их к себе и внимательно к ним приглядывался. Доверие к двум молодым тайчиутам — они ведь были сыновьями Джарчиудая — было у него полное, но он хотел знать, какие они воины.
Джелме — старший из братьев — был весельчаком, скорым на слово, решительным и быстрым. У него было живое, подвижное лицо, он легко сходился с людьми и за два-три дня стал своим человеком в сотне кереитов. Садясь в седло, он, казалось, врастал в него и сливался в единое тело с конём.
Субэдей — младший — отличался от брата не только высоким ростом, но и сдержанностью в словах и поступках. Продолговатое, с густыми — козырьком — бровями лицо его всегда было сосредоточенно и даже хмуро. Губы плотно сжаты. Слово от него слышали редко. Но на коне
