Сверху, со второго этажа, мне виден был и газон, и окружающие его кусты, и проходящая дорога, и даже деревья вдали, за дорогой. За кустами стоял человек, так же как и отец Фредерик, по колени в тумане. Он вышел из-за кустов. Миссионер не видел его, он шел опустив голову и задумавшись. Я вдруг понял, что миссионеру грозит опасность. Я хотел крикнуть ему, но окно было закрыто, и я, вместо того чтобы выстрелить прямо сквозь стекло и вспугнуть того человека, стал открывать окно. Я увидел, как сверкнул маленький, сверху нестрашный огонек, и тут до меня долетел тихий щелчок. Отец Фредерик, не останавливаясь, прошел еще три шага и во весь рост упал вниз, в туман. И исчез.
Убийца побежал к кустам и скрылся в них. Отец Фредерик все-таки был прав. Его похоронят в Танги, около церкви, если она останется стоять после землетрясения. Я бросился вниз Последний день Танги начался с выстрела.
ТАНГИ КОМИССАРУ ВРК МАЙОРУ ТИЛЬВИ КУМТАТОНУ СРОЧНО ИЗ ЛИГОНА 6:20
ВАШ ЗАПРОС СООБЩАЕМ ВРК ПРИНЯЛ СПЕЦИАЛЬНОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ РАЗРЕШАЮЩЕЕ
КОМИССАРУ ВЛАСТЬЮ ВРК НАЦИОНАЛИЗИРОВАТЬ ЛЮБОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ ИЛИ
СОБСТВЕННОСТЬ В СЛУЧАЕ ЕСЛИ ВЛАДЕЛЕЦ ПРЕПЯТСТВУЕТ НОРМАЛЬНОЙ
ЭВАКУАЦИИ
ВОПРОС КОМПЕНСАЦИИ БУДЕТ РАССМОТРЕН ПОЗДНЕЕ
«Срочно, господину князю.
Сегодня утром, в пять часов, я следил, как вы приказали, за отцом Фредериком. От вас он пошел к себе и некоторое время находился в своем доме. В четыре часа отец Фредерик вышел из дома. Я шел за ним на некотором расстоянии. Когда я догнал его, он уже входил в дом коменданта. Так как вы сказали, чтобы он ни в коем случае туда не вошел, я вынужден был выстрелить. Не знаю, мертв он или нет, потому что после выстрела я вынужден был бежать.
Джонсон.»
КНЯЗЬ УРАО КАО
Есть ли высшая справедливость, подумал я, прочтя в постели записку портье Джонсона? И кто направляет безжалостную руку судьбы? Клянусь всем святым, у меня и мысли не было убивать отца Фредерика.
Зная человеческую натуру, я подозревал, что миссионер побежит с доносом к майору. Я полагаю, что отцом Фредериком руководила не корысть, а неправильное понимание чувства долга, а может, просто страх перед смертью и воображаемым высшим судом. Я приказал следить за ним, ибо полагал, что он мог подслушать наши разговоры. И вот записка… Что ж, мои руки чисты, думал я. Будем считать отца Фредерика праведником, позаботимся о его погребении, щедром даре на его школу.
Итак, я лежал в постели, размышляя, насколько лучше было бы для Фредерика и христианской церкви, если бы он умер в японском концлагере и попал в число мучеников. И в этот момент я услышал – ночью слышно далеко,
– что кто-то подъехал к воротам и препирается со стражником. Я лежал спокойно, пытаясь сообразить, кто бы мог примчаться ко мне так рано. Кто-нибудь из соседних князей, напуганный слухами о землетрясении? Или отряд с гор, который я ожидал с минуты на минуту? Перебранка у ворот смолкла, и слышно было, как машина тормозит у дверей. Я сел, протянул руку, чтобы достать халат. В коридоре раздался резкий знакомый голос, но я не сразу сообразил, кому он принадлежит.
– Ничего, – произнес голос. – Мы его разбудим.
Дверь распахнулась, и ко мне в спальню, словно в свою казарму, вторгся майор Тильви Кумтатон, с левой рукой на перевязи, с пистолетом в правой руке, а за ним два автоматчика в форме гвардейской бригады. Из-за их спин выглядывали виноватые, растерянные рожи лакеев. Вот так, подумал я, попал в плен и Наполеон. Никто не захотел жертвовать жизнью ради своего императора – ни одна сволочь даже не крикнула, чтобы предупредить меня. Я встал и накинул халат.
– Чем обязан такому вторжению? – спросил я.
– Вы останетесь здесь, – сказал майор.
В его глазах сверкал фанатизм догматика. Главное было – не поддаться на провокацию. У меня здесь слишком мало людей, и они ненадежны. Мои горцы прибудут утром.
– Вы понимаете, какую ответственность берете на себя, врываясь ночью в дом члена высшей палаты парламента? – спросил я.
– Парламент распущен, – ответил майор. Вся сущность раба была в этом ответе. Вот холуй, которому дозволено измываться над помещиком, перед которым он пресмыкался всю свою жизнь.
– Тем не менее я надеюсь, что в этом государстве сохранились хоть какие-то правовые нормы, – заявил я.
– Не вам диктовать правовые нормы, – сказал майор.
– Почему же?
– Если вы взяли на себя право убить беззащитного старика Фредерика, довести до смерти Васунчока, если вы с помощью бандитов торгуете наркотиками…
– Остановитесь! – воскликнул я. – Вы пожалеете о своих словах. У нас судят за клевету.
– Не тратьте время на парламентские речи, – съязвил майор. – Где находится план операции «Треугольник»?
– Что? – вырвалось у меня. – Он был у вас?
– Отец Фредерик успел мне все рассказать.
– Подлец! – не выдержал я. И майор не понял, что я имел в виду лжеца Джонсона. Нет, не отца Фредерика, я ему не судья. – Вы разрешите мне одеться? – спросил я. – У вас есть ордер на мой арест?
– Вы арестованы без ордера, – усмехнулся майор. – Ввиду чрезвычайного положения. Вы расскажете, какие объекты города заминированы вами, или придется обыскивать дом?
– Я не знаю ни о какой операции «Треугольник».
Я попытался бровями приказать лакею, чтобы он бежал за помощью. Тот сделал вид, что не понимает.
– Дайте ключи от сейфа.
Он попал в точку. Планы операции хранились там. Ох, легкомыслие и доверчивость, которые могут стоить жизни.
– У меня нет ключей от сейфа.
– Ключи, – приказал майор.
Предательство порождает предательство, как лавина тянет за собой все новые камни.
– Ключи у него в кармане пиджака, господин майор, – раздался голос от двери. Это был голос моего лакея, которого я кормил и поил десять лет. – Разрешите, достану?
Я стоял, парализованный новым предательством, глядя, как лакей подошел к гардеробу, открыл его и протянул майору связку ключей.
– Проводите меня к сейфу, – сказал майор лакею.
Солдаты остались у дверей.
Я сделал шаг к гардеробу, чтобы одеться, но один из солдат рявкнул: «Назад!» – словно я был простым воришкой.
О подлость и одиночество…
ГОСПОДИН ДИРЕКТОР МАТУР
Я сидел на железной койке в тюрьме и чувствовал, что из меня вытащили кости. Меня жестоко толкали и ударяли солдаты, пока везли сюда, и я в любой момент ждал, что меня расстреляют. Я был разорен и обесчещен, я был унижен и раздавлен, дети мои будут нищими ходить по улицам, протягивая руку за подаянием, и моя жена, которую покинет мой любимый брат Саад, будет вынуждена выйти на панель… Как я докажу этим людям, что я не желал никому зла, что я хотел, чтобы все были довольны и добры друг к другу? Как мне доказать священную истину, что я в душе поэт и всю свою жизнь старался жить честно и достойно памяти моих родителей? Неужели я когда-либо осмелился бы поднять руку на человека, если бы не был в помрачении рассудка, насланного на меня злыми духами? Ведь я ничего не сделал: фабрика цела, сторож жив…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
