Охватившие Западную Европу революции 1848–1849 гг. были направлены не только против реакции внутри отдельных стран, но и против всей системы международных отношений, установившейся со времени Венского конгресса. Начало революциям положила Франция, в столице которой 22 февраля 1848 г. на улицы вышли студенты, рабочие и ремесленники. Низвержение Луи Филиппа и провозглашение республики поставило перед монархическими правительствами вопрос об их отношениях к новому государственному строю во Франции. Об интервенции против Французской республики речь не могла идти, поскольку политическая ситуация в Европе была совершенно иная, чем в 1830 г.: Германия и Австрийская империя были охвачены революционным движением, монархи были слишком заняты тем, чтобы противодействовать революции в своих собственных владениях. Во главе пришедшего к власти во Франции Временного правительства стояли представители умеренного крыла республиканской оппозиции в период монархии Луи Филиппа.
До Февральской революции умеренные республиканцы резко осуждали внешнюю политику своего правительства за сотрудничество с Меттернихом и Николаем I против революционных и национально-освободительных движений и требовали отмены венских договоров 1815 г., объявляя их препятствием для укрепления позиций Франции и расширения ее границ в Европе. Левые республиканцы и часть социалистов (их представители также заняли посты во Временном правительстве) на первое место выдвигали идею помощи освободительным движениям в Польше, Италии и Германии. Страхи европейских монархических режимов, что теперь, с победой революции во Франции, эти настроения начнут претворяться на практике, оказались напрасными. Умеренное большинство членов Временного правительства, считая, что внешняя политика Республики должна исходить не из абстрактных теорий, а из национальных интересов, т. е. из выгоды и пользы самой Франции, стремились избегать каких бы то ни было внешних столкновений. Они полагали, что открытое выступление против договоров 1815 г. или помощь революционным движениям других народов вызвало бы войну с монархической Европой и привело бы к военной диктатуре в стране, подобно тому как случилось в 1799 г.
4 марта 1848 г. министр иностранных дел и фактический глава Временного правительства А. Ламартин разослал своим представителям за рубежом циркуляр, уверявший иностранные дворы, что Франция хочет мира и доброго согласия с другими государствами. «Трактаты 1815 г., – говорилось в циркуляре, – не имеют правового значения в глазах Французской республики, однако, территориальные границы, установленные этими трактатами, представляют собой факт, который республика принимает за основу своих сношений с другими странами». Следовавшие затем звонкие фразы о том, что Франция оставляет за собой возможность всесторонней поддержки, в том числе и военными средствами, «угнетенным национальностям в Европе и за ее пределами», предназначались для парижских и провинциальных политических клубов. Конфиденциально же Ламартин заверил иностранных дипломатов, что Французская республика не окажет никакой помощи революционным и национально-освободительным движениям в других странах. Это соответствовало действительности. Основным направлением внешней политики Республики был курс на сотрудничество с Англией. Крайне нуждавшееся в деньгах французское правительство выразило желание заключить союз с британским кабинетом. Глава Форин офис Пальмерстон, ненавидя революции, называл министров Временного правительства ставленниками парижской «черни». Но он сразу разглядел, что новая власть во Франции будет нуждаться в укреплении отношений с Англией и поведет более удобную для нее политику, чем прежний режим. Тревогу в Лондоне вызывала только возможность французской оккупации Бельгии. Когда же эти опасения были развеяны, сент-джеймский кабинет первым официально признал республику во Франции.
Предложение о союзе было сделано французским Временным правительством и России. Часто цитируемые в литературе слова: «Господа! Седлайте коней, во Франции – республика!», с которыми, якобы, обратился Николай I к присутствовавшим на балу у наследника гвардейским офицерам, когда получил известие о революции в Париже, были далеки от подлинных намерений царя. Свержение Луи Филиппа Николай воспринял не без злорадства: «негодяй», по его мнению, потерял власть тем же путем, каким ее получил, и получил то, что заслужил. Но, как бы ни был плох король, республика была еще хуже, и главной заботой российского правительства стало устройство заслонов против «революционной заразы». Николай предвидел назревание острого политического кризиса в Европе. Его застали врасплох не сами парижские события, а стремительное распространение революционных потрясений на континенте. Чрезвычайно беспокоила царя угроза нового взрыва польского национально-освободительного движения.
Русский посланник в Париже Н. Д. Киселев целый месяц оставался в неведении относительно намерений своего правительства. С пришедшей, наконец, почтой из Петербурга, Киселев получил приказание покинуть Францию; это повеление относилось так же ко всем русским подданным, находившимся во Франции. В отдельном письме канцлер Нессельроде давал подробные инструкции, что следует сказать Киселеву при своем отъезде: Россия не намерена вмешиваться во внутренние дела Франции, но с той минуты, когда Франция выступит за свои пределы, будет поддерживать революционное движение за границами своей территории, император придет на помощь державе, подвергшейся нападению, в особенности своим близким союзникам – Австрии и Пруссии. Киселев на свой страх и риск решил не уезжать из Парижа, полагая, что пока русский посланник находится во Франции, республиканское правительство вынужденно считаться со взглядами и интересами царя; если же дипломатические отношения будут прерваны, то у французского правительства не будет никаких оснований церемониться и оно станет пренебрегать интересами России. Логика рассуждений дипломата и вытекающие из нее поступки были одобрены Николаем I, отнесшимся к нарушению своей воли столь терпимо и потому, что ситуация в Европе продолжала кардинально меняться.
Вслед за венскими событиями (13–15 марта 1848 г.), бегством за границу Меттерниха, который 40 лет держал бразды правления габсбургской монархии в своих руках и являлся вместе с русским царем оплотом «старого порядка», последовало восстание в Берлине (18–19 марта). Николай оказался в полной изоляции при том, что Пруссия превращалась в вероятного противника России. Особое раздражение вызывали у царя настроения депутатов германского Франкфуртского Национального собрания по польскому вопросу. Они обсуждали авантюрный план реставрировать Польское королевство, зависимое от Пруссии, как барьер от России, которая в этом случае уже не могла бы препятствовать «воссозданию немецкой военной мощи». Николай сосредоточил в польских губерниях 420 тыс. солдат. В этой ситуации в Петербурге рассматривали Францию (она оказалась не такой революционной, как там вначале полагали) в качестве противовеса революционной и охваченной национальной идеей Германии. Были предприняты некоторые шаги к сближению с французским правительством, но о союзе с ним речи быть не могло.
В декабре 1848 г. президентом Французской республики был избран принц Луи Наполеон Бонапарт, племянник Наполеона I. Царь не без оснований опасался, что Луи Наполеон будет вести широкую завоевательную политику и постарается низвергнуть «систему 1815 г.». К тому же принц Бонапарт открыто поддерживал все протесты Англии против русской политики на Востоке. Только в мае 1849 г. состоялось официальное признание царским правительством Французской республики. Когда восстановление империи во Франции превратилось в реальную угрозу, русский посланник в Париже сделался ревностным защитником республиканской формы правления. Целый год Киселев, следуя строжайшим инструкциям, настойчиво убеждал Луи Наполеона сохранить республику и остаться президентом. Разумеется, русские увещевания только раздражали принца-президента, полагавшего, что единственным врагом затеянного им переворота является Николай I. Процедура признания российским правительством императора Наполеона III, явившегося миру 2 декабря 1852 г., подтвердила подозрения Бонапарта. Общепринятая форма верительной грамоты была изменена, и Киселев оказался единственным среди иностранных дипломатов, кто от лица своего монарха приветствовал императора не как «брата» и «Наполеона III», а как «друга» и «Луи Наполеона». Монархи Австрии и Пруссии, испытывая к французскому императору схожие чувства, пренебрегли договоренностью с Николаем I придерживаться русского варианта обращения. Оскорбительное отношение со стороны Николая, и то, что Россия была последней из держав, его признавшей, Наполеон не забыл.
