Ну ладно, хлопцы,— сказал скуластый коми Бажуков, поблескивая на солнце орденом Красного Знамени. — Гроза идет... Ишь кольцо какое вокруг солнца! Мы в лагерь ваш, а вы куда подались?
Бандитов ищем. Погром они тут устроили. Не попадались вам?
— Вон в той деревне,— Бажуков указал с коня плеткой в сторону леса, за которым скрывалась Рябиновка,— жители жалуются на каких-то грабителей. Нас кормить не хотели, за топоры хватаются, никак мы им втолковать не могли, что не наша это работа! Так и ушли несолоно хлебавши.
— Полегче на поворотах! — крикнул нам на прощанье Боков, оборачиваясь в седле. — Смотрите, как бы они из вас шницель не сделали!
— Не маленькие! — ответил Баламут. — Ждите в лагере с победой.
Мы «поснедали» в хате старосты Заболотья, назначенного на эту должность партизанами. Пахло печеным хлебом, парным молоком и теленком.
— И к нам, окаянные, заходили,— рассказал нам староста. — Уже под самое утро. Только одну хату ограбить успели. Вон в тот лесок, как развиднелось, ушли. — Их пятнадцать головорезов. Друг дружку еле понимают, сброд страшенный...
— А нас всего трое,— заметил Иванов. — Боровик не в счет. Бросьте вы эту авантюру!
Но мы с Баламутом, перестав хлебать ячневый крупеник, которым угостила нас старостиха, посмотрели так выразительно на Иванова, что он умолк, потупился и в сердцах бросил деревянную ложку на стол.
Далеко и глухо пророкотал гром.
В хату ворвался Боровик:
— Кончай снедать! Вижу дым в лесу. Я туда, а на опушке бандит ходит с винтовкой.
4Мигом выскочили мы из хаты и, дожевывая на ходу, побежали вслед за юрким парнишкой по горбатой улице. К лесу вела тропка, проложенная через дышащее медовым запахом цветущее ржаное поле. К опушке подходили шагом, друг за другом, не снимая с плеч оружия. Я сунул руку в карман, нащупал гранату Ф-1.
Солнце то скрывалось за тучей, то выныривало из нее. То вспыхивали, то меркли краски поля и леса...
— Стой! Кто идет? — крикнул нам с нерусским акцентом темнолицый человек на опушке. Из-за куста выглядывали большая голова в пилотке и дуло винтовки.
— Да мы такие же самые, как вы,— нестройно ответили мы. — Опусти пушку-то!..
Давай сюда командира. Дело есть.
— Ничего не знаю! — закричал часовой, сдвинув брови над раскосыми глазами. — Стрелять буду! Нет командира. Он поехал в разведку, партизанов искать. Нам с ними надо связаться.
— Если будет стрелять,— шепнул Баламут,— дунем вон за ту пуню.
— Мы и есть партизаны,— крикнул я наугад часовому.
Часовой опустил винтовку, и мы вздохнули свободней. Я вынул вспотевшую руку из кармана...
— Подожди! — ответил, поразмыслив, часовой. — Стой на месте! Я приду.
Он скрылся за деревьями, и мы шепотом заговорили, торопясь и перебивая друг друга.
— Идем за ним и накроем с ходу всю банду,— предложил я, втайне надеясь, что товарищи не поддержат столь рискованный план.
— Обождем,— сказал Баламут,— Их надо хитростью взять.
— Надо смываться, пока не поздно,— убежденно шептал Иванов. — Черт их знает, сколько их там в лесу!
Над пуней, над потухшим полем с беспокойным писком, словно желая предупредить нас об опасности, низко носились стрижи.
Из лесу вышли четыре, таких же как и часовой, смуглолицых человека в новеньком хлопчатобумажном красноармейском обмундировании, в пехотных фуражках. Вышли и нацелили на нас винтовки.
— Откуда? Ходи сюда! — прокричал один густым басом. — Кто такие?
— Откуда парнишки? Из лесу, вестимо,— усмехнулся Баламут.
— Командир партизанского отряда,— представился Иванов, вынырнув из-за наших спин. Напустив на себя развязность, он пожал руку самому высокому и толстомордому из бандитов.
— Самсонов? — неожиданно спросил тот. — Наш командир и адъютант уехали утром искать Самсонова.
— Нет! — поспешил Баламут, выручая растерявшегося Иванова. — Это товарищ Иванов. Один из командиров Самсонова. Наш отряд недавно организовался, я начальник штаба.
— Командир боевой группы,— отрапортовал я, не желая оставаться рядовым, для убедительности напуская на себя самый внушительный вид.
Бандиты — я насчитал их одиннадцать — расположились шагах в пятидесяти от опушки, вокруг костра, на котором закипали ведра с огромными кусками баранины. В траве валялись туго набитые мешки, походные ранцы, шинели. Меня поразил сытый вид этих отборно рослых, сильных, атлетически сложенных парней. Одиннадцать. И нас, десантников, одиннадцать. Футбольная команда. Только все мои друзья в лесу...
Изо всех сил стараясь держаться непринужденно, я выскреб из кармана остатки московской махорки и угостил одного из бандитов. Баламут толковал о чем-то с другим громилой, а Иванов — куда девалась его развязность — молча обводил всех взглядом затравленного волка. Я заметил, как по щеке у него скатилась капля пота.
Лес замер в удушливом зное предгрозья.
У бандитов мы узнали, что они еще совсем недавно служили охранниками в могилевском лагере военнопленных. Сговорившись, они сбежали в лес, желая, по их словам, примкнуть к партизанам Самсонова. В глазах Баламута мелькнула ненависть. Он сидел не в одном «дулаге» и хорошо знал, что лагерная «обслуга» из военнопленных состояла из самых отъявленных шкурников. Всячески сея рознь между представителями разных национальностей, гитлеровцы подбирали иногда охранниками в русских лагерях предателей из нерусских военнопленных, сколачивали из них легионы. Эти подручные палачей зверствовали почти с таким же усердием, как эсэсовцы. Не отставали от них, само собой, из кожи вон лезли и русские предатели. Но больше, пожалуй, и среди русских, и среди представителей других национальностей было людей, которые надеялись при первой возможности перебежать к своим. Так, мне предстояло узнать, выдавая себя за власовца, что многие из этих власовцев говорили друг другу: «РОА — это не русская освободительная армия, РОА означает «Русский обманет Адольфа».
Бандиты прежде всего похвастались нам своими «боевыми» успехами:
— Мы уже расстреляли за измену почти двадцать окруженцев в деревнях под
Могилевом! Отсиживаются, сволочи.
И тут же, не очень-то стесняясь, рассказывали они нам о своей «партизанской» жизни, о налетах на мирные деревни, о разгульных ночах...
— Нам война пережить надо,— скаля ослепительные зубы и сверкая черными глазами, говорил красивый молодой казах, очень похожий на бойца нашего отряда казаха Алихалуба. — Здесь шамать много-много есть, баба есть, самогон есть. Германский солдат мы зря не трогай. Нас мало — немец много.
Красивый бандит взмахнул, смеясь, шапкой густых волос, черных и блестящих, как мокрый антрацит. «Вот он и насильничал»,— сказал я себе, наливаясь злобой.
— Факт! — поддержал его Баламут, пыхтя беспрерывно самокруткой. — Что нам треба? Бабенку помягче да самогонку покрепче! Эх, жизнь-копейка! Где наша не пропадала!
И он расцвечивал свою речь такими руладами забористой и вычурной брани, что восхищенные бандиты только диву давались.
— Зачем пропадать? Не надо пропадать! — одобрительно гоготали бандиты и хвастливо показывали нам часы, брошки, серьги, кольца.
— Айда, кушать будем,— сказал все тот же красивый бандит. — Баран кушать.
Джакши!
Вдали глухо, но уже слышнее, зарокотал гром. Солнце совсем спряталось за набрякшую черно-лиловую тучу, с ослепительно белым, будто расплавленным, краем. Туча дохнула погребным холодком. Потемнел, погас лес, придавленный этой тучей, зашумел тревожно. Я вскочил, повесил на плечо полуавтомат и решительно предложил:
— Идем в пуню! Хлынет вот-вот.
— Джакши! А потом в баню пойдем — сегодня тут бани топят.
Змеистая молния прорезала вал клубящихся туч над лесом. Гулко прокатился трескучий раскат грома. В настороженной, томительной тишине забарабанили по листьям тяжелые капли. Низко, зарываясь в траву, стлался дым от костра, летели листья.
Совсем близко, ослепляя, вспыхнула молния, и небо показалось мне белым, а березы черными...
5В большой пустой пуне, где пахло сеном и сухим старым навозом, под шум ветра и удары грома бандиты быстро расправились с бараном. Я глотал баранину через силу, с отвращением. Вот обглодан последний мосол, выкурена послеобеденная самокрутка...
Я сидел на опрокинутом вверх дном ведре и напряженно думал, строил планы один фантастичнее другого, неотрывно следя за каждым движением, каждым словом бандитов. Как начать? Как начать? Время шло, а ни Баламут, ни Иванов ничего не предпринимали. У бандитов полуавтоматы, винтовки и наганы, кавалерийские клинки... У Баламута — трофейный автомат, из которого он еще ни разу не стрелял, у меня — полуавтомат, у Иванова — пистолет...
От каждого моего движения Иванов вздрагивал, а лицо его принимало жалкое, умоляющее выражение, словно хотел он сказать: «Не надо, не надо!»
