советовал ложиться на пустой желудок… но с другой стороны, как не поесть?.. Эй, подать еще вина!
Она осторожно опустилась в кресло, я сам налил ей в инкрустированную красными камешками чашу багрового и густого вина.
Николетта взглянула на меня испытующе.
— Глерд… с Илваром все в порядке?
— Да–да, — ответил я удивленно, — а что?
— Мне показалось, — проговорила она медленно, — вы последнее время меня избегаете, словно не решаетесь сообщить что–то ужасное…
— Нет–нет, — заверил я, — просто дел невпроворот. Решал сложные дипломатические вопросы недипломатическими методами, хотя, конечно, любая война лишь продолжение дипломатии. Даже сама по себе дипломатия в ином аспекте. А Илвар… соберет войско и вернется!
Николетта сказала простодушно:
— Ой, скорее бы!.. Я буду его так любить, что на своих пастушек больше и не посмотрит!
— Пастушек? — переспросил я. — Каких пастушек?
Она отмахнулась.
— Да всяких. Он когда с друзьями едет на охоту, то всегда заезжает в села к знакомым женщинам. У двух от моего Илвара уже есть дети…
— Ого, — сказал я невольно, — а он мне показался совсем молодым.
— Он молод, — подтвердила она, — но когда хорошенькие служанки в замке стелют ему постель… Мне такое не нравится, но что делать, мужчины все одинаковы.
— Гм, — пробормотал я, — не только все, но и… везде. И даже всюду. Хотя такое как бы не совсем честно…
— Не знаю, — ответила она, — я послушная дочь и руководствуюсь мнением родителей. А они говорят, что теперь зато все видят, что от него могут быть дети.
Я посмотрел на нее, уронил взгляд в тарелку с остатками сладкого пирога.
— Я не демократ, милая Николетта, это противно, но сейчас как бы за эту гребаную демократию. А также за свободу, равенство и братство… Нет, братство не надо, а свободу и равенство… для тех, кто их желает и готов принять, то как бы да, я за.
Она не поняла, что я несу, продолжила так же чисто и рассудительно:
— Но что делать, мир так устроен.
— Его устроили люди, — сообщил я, — люди и меняют. Совместными, так сказать, усилиями.
— Глерд?
— Это я умничаю, — пояснил я. — Мы всегда перед женщинами умничаем, хотя это нам вредит.
Она с самым простодушным видом приоткрыла хорошенький ротик.
— Почему?
— Вся кровь идет в мозг, — пояснил я, — создавая отток из других мест. Еще вина?
Она заметно обрадовалась, что я на ночь пришел в ее постель, наивная чистая дурочка, даже жаль, что достанется этому в целом хорошему парню, но типичному представителю глердства. Хотя бы скрывал свои похождения, но он свято уверен, что у него никаких похождений, так как ни разу ни с какой глердессой даже не целовался.
А что служанок копулирует и всяких крестьянок в ряде сел, так это другое дело, они не ровня, к ним ревновать глупо и недостойно благородной глердессе.
— Господь, — сообщил я ей потрясающую новость, — создал женщину не из ног, чтобы была униженной, не из головы, чтобы превосходила, а из бока, чтобы шла по жизни с ним бок о бок! Чтоб была равной с ним. Из–под руки, чтобы быть защищенной, из ребра со стороны сердца, чтобы быть любимой…
Она прошептала зачарованно:
— Так вот почему всегда лезу к тебе под руку? Там в самом деле так спокойно, защищенно…
— И мне спокойно, — ответил я, — когда ты там. Мужчине спокойнее, когда его женщина в безопасности.
Она засмеялась.
— Я не твоя женщина!
— Любая женщина, — пояснил я, — оказавшаяся вблизи мужчины, уже пользуется по дефолту его защитой. Так записано в Уставе.
— Уставе? Чьем Уставе?
— Уставе природы, — ответил я. — Это самый главный закон на свете. Мы должны оберегать и защищать вас, даже если вы, свинюшки противные, нас не любите. Все равно, несмотря ни на что.
Она запищала возмущенно:
— Как это не любим? Как это не любим? А кого же мы тогда любим?.. Нет, это ты меня просто дразнишь.
Я медленно и неспешно почесывал ее, она довольно попискивала, я чувствовал, что мое чувство вины перед Илваром все больше слабеет. Хороший он парень, но не такой уж и насквозь идеальный, вон даже перед своей невестой не таится, потому что поиметь служанку — это не измена, но для меня, демократа и гуманиста, все на свете люди, даже женщины, потому это без дураков самая настоящая измена, а раз измена, то Николетта просто имеет полное право ответить тем же.
Она все больше прижималась ко мне, счастливо чувствуя нарастающий жар в моем теле как доказательство интереса к ней, а раз есть интерес, то выше и уровень защищенности, у женщин тропизм рулит…
Все–таки в крепком здоровом сне что–то есть. Проснулся я свежее муромского огурчика, укрыл спящую Ни- колетгу одеялом до подбородка и на цыпочках унесся в свой кабинет.
С первой же попытки, еще не растопырив как следует гляделки, создал патрон и с трепетом сердца ощутил, что это настоящий, работающий.
Выстрел грянул, несмотря на пламегаситель и глушитель, чудовищно громко, да еще и крепко садануло в плечо, несмотря на амортизатор.
Я поспешно швырнул на винтовку одеяло сверху. Секундой позже дверь сильно дернули, тут же постучали. Как только открыл, ворвался страж с обнаженным мечом в руке.
— Глерд?
— Все в порядке, — заверил я. — Чихнул как–то вот так. Простудился, наверное…
— Что–то в нос попало, — предположил он. Взгляд его переместился на одеяло на полу, под которым что–то угадывается, но промолчал, вдруг там накрыта женщина, что почему–то застеснялась, вместо того чтобы гордиться. — Ладно, я в коридоре.
— Спасибо, — сказал я вдогонку.
Судя по всему, он так удивился, что глерд и вдруг поблагодарил, а не вдарил, что ошалело задел плечом о косяк.
Сотворение патронов для снайперской винтовки изнуряет сильнее, чем для пистолета, да и сам я перегнул, создавая их сотнями. Если верить зеркалу, за вчерашний вечер похудел на пару кило, даже сейчас в теле начинает нарастать некая слабость, еще поспал бы пару часов…
— Ага, — сказал я саркастически, — еще бы! Там в постели осталось такое тепленькое, мягкое, послушное… Не спать, скотина! Сон — подобие энтропии черной.
Почему–то хотелось это определение пропеть, как в опере, а опера — это серьезно, потому я велел подать завтрак прямо в кабинет, где, торопливо насыщаясь, старался продумать, как и что дальше.
Не знаю, зелье Рундельштотта или травка химеры, но теперь могу больше. А раз могу, то и буду.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
