Читаем без скачивания Сорок третий - Иван Науменко

В конце концов, и вислопузые охранники, и они, эсэсовцы, — одного поля ягоды.

Когда Вилли учился в университете, то читал разные умные книги — даже русских писателей: Толстого, Достоевского. Там было написано про совесть, от которой страдает человек, когда лишает жизни подобного себе самому. Несусветная чушь! Наставники человечества либо стыдливо закрывали глаза на правду, либо сознательно лгали. Никаких укоров совести никто на войне не испытывает. Вилли это может подтвердить под присягой. Людей каждый день уничтожают сотнями, и это для большинства знакомых Вилли — обычная работа. Многие, у кого звериное начало выступает резче, выполняют ее даже с удовольствием.

Вилли склоняется к мысли, что всегда так было. Разве англичане, испанцы, португальцы, ринувшиеся после Колумба в Америку, цацкались с индейцами? Чувствовали себя высшей цивилизацией и уничтожали все, что считали ниже их. Так было в Африке, в Азии, да и в самой Европе не лучше было. Крестоносцы, прикрываясь именем бога, не были разве обыкновенными завоевателями?

Во все века, эпохи был разбой, сильный гнул слабого, а писатели, которых считают классиками, навевали человеку золотые сны. Поэтому Вилли их не любит и больше не читает, хотя в библиотеке, какой он распоряжается, есть Гёте, Шиллер и остальные гении. Они — лицемеры, выдававшие собственные бредни за правду. Мальчики из гитлерюгенда, которых в дивизии с избытком, вообще читали классиков только по учебникам. Там все как надо, классики там возвышают только великую Германию.

На улице движение, гул моторов, треск мотоциклов. Батальоны, роты, команды отправляются на операцию. За танкетками, броневиками тянутся обозы. Хотя дивизия моторизованная, но обозников — тупых крестьян, батраков — много. Роты жгут деревни, ландскнехты грабят имущество. Греют, сволочи, на даровом добре руки.

Вилли приходит в штаб. Он чувствует себя свободней, когда кончается суета. Поздоровавшись с писарями, садится за машинку. С историей полка он безнадежно отстал. Возится с прошлогодними польскими делами. Но руки не поднимаются, когда думаешь одно, а пишешь другое.

В обед Вилли заходит в комнату фельдпочты.

— Тебе нет, — знакомый шарфюрер смущен. — Только знаешь что, Вилли? Тем почерком, каким писала твоя девка, пришло письмо штурмбанфюреру. Ну, этому нашему попу...

Вилли дрожащими пальцами вытаскивает из нагрудного кармана конверт.

— Этот почерк?

— Этот, Вилли. Клянусь всеми святыми. Только письмо я отдал. Сам знаешь...

Вилли холодеет. От Хильды можно всего ждать. Хотя он, когда был дома, язык излишне не развязывал. Мир обезумел, и люди шалеют. Даже те, кто своими глазами не видит паскудства. Четыре года назад, когда Вилли уходил на войну, Хильда была длинноногой гимназисткой. Теперь — многоопытная похотливая баба. Он, конечно, спал с ней. Но, вернувшись из отпуска, писем не писал. Шлюхам о чувствах не разглагольствуют. Их будущее нареченная перечеркнула сама.

А она как с цепи сорвалась — письмо за письмом. Видимо, понравился ей в постели. На все послания Вилли ответил коротко: "Письма твои получил".

Пообедав, Вилли идет на квартиру, чтобы наедине обдумать ситуацию. В тополевом парке, который представлялся роскошью для разбросанного деревянного селения, он встречает парня, приходившего вчера слушать радио. Парень хочет прошмыгнуть мимо, но Вилли его останавливает:

— Приходи вечером. Не бойся. Я буду один, и мы послушаем радио.

Зачем он приглашает робкого юношу, Вилли не знает. Но ему всегда было интересно поговорить с русскими. Они все же загадочные. Будто совсем из другого мира.

Мимо по дорожке бежит Хельмут.

— Нового друга себе нашел? — Тон у Хельмута язвительный.

— Не зубоскаль. Надо же мне совершенствовать русский язык. Парень немного понимает по-немецки.

Придя в хату, Вилли ложится на кровать. Недоброе предчувствие еще сильнее охватывает его. "Что могла та стерва написать?" — думает он и не находит ответа. Штурмбанфюрера Лайбеля, который занимает в полку должность политического офицера, Вилли не любит, да и тот не проявляет к Вилли особого расположения. Это единственный человек в части, с которым он не может найти общий язык.

Вилли вскакивает, надевает мундир.

На лавочке под плетнем сидит хозяин хаты, с ним несколько женщин. Крестьянин на лохматой лошаденке везет мимо двора воз зеленой травы. Из хат напротив, через улицу, где размещаются обозники, выскакивают двое с закатанными рукавами. Вырывают у крестьянина вожжи, тот даже пригибается, ожидая, что его будут бить.

— Отставить! — кричит Вилли. — Тут не военная зона. Тут цивильное население.

Обозники, хохоча, бегут назад во двор.

Толстый, с толстыми мокрыми губами штурмбанфюрер Лайбель вызывает Вилли к себе, как только он появляется в штабе. Лайбель сидит за столом в одной иижней сорочке, в коротких, заросших рыжими ворсинками пальцах держит конверт.

— Удивляюсь, штурмфюрер Сташинский. Немецкие женщины не жалеют для нас ничего, а у вас нет времени письмо написать. Невеста тревожится за вашу жизнь, считает вас героем. Что я ей отвечу? Надо оправдать доверие невесты. Пойдете в строй, собирайтесь. Догоните второй батальон.

Вилли козыряет, щелкает каблуками. Тогда штурмбанфюрер смягчается.

— Подтер бы я бумагой задницу, Сташинский. В личные дела других не вмешиваюсь. Не только вас посылаю — всех, без кого штаб может обойтись. Приказ командира. Штаты в ротах заполнены на две трети, пополнения нет. Да и полезно вам будет проветриться. Легче будет писать историю полка.

При последних словах штурмбанфюрер Лайбель снова переходит на язвительный тон.

VII

Грузовик с эсэсовцами подбрасывает на колдобинах пыльной дороги. Следом ползут еще два. Мотоциклистов с ними нет. Солнце клонится к закату. Проехали первую немую, безлюдную деревню.

То, что подгребают тыловиков, штабистов, бросая их в строй, не новость для Вилли. Такое уже бывало. Правда, он в силки не попадал. Проносило. Хельмута и теперь не зацапали. Казначей, выходит, более нужен, чем Вилли, культурник-организатор и сверхштатный летописец полка.

На трех машинах — полсотни писарей, связистов, каптенармусов, солдат штабной охраны. Повесив через шею автоматы, они сидят притихшие, покорные. Некоторые, должно быть, впервые выступают в роли карателей.

В другом, более опрятном на вид селении расхаживают эсэсовцы из айнзацткоманды. Жечь эту деревню, значит, не будут.

Местность, которую проезжают грузовики, напоминает Вилли окраину столицы рейха. Такие же кусты, перелески, равнина, только нет озер. Болота тут сухие, в них прокопаны канавы. Низкого лесного края Вилли не любит. Он вырос совсем в другом мире — в тихом, раскинувшемся на пригорках городке у подножья Судет. Хорошо было в городке кончать гимназию. На площади стоял бронзовый король на вздыбленном коне. Поднятой рукой, державшей меч, король куда-то звал. Куда? Видно, на войну. Вилли тогда этого не понимал. Даже факельные шествия ночью, какими отмечались нацистские праздники, казались загадочной романтикой.

Он любил сидеть на замшелом камне старой гуситской крепости. Может, его предки и есть гуситы? Но дед, отец были немцы, смотрели на мир по-немецки.

С крепости открывался взору красивый вид. Такие же, как и их, белые городки, ухоженные квадратики нив, изредка дымили вдали фабричные трубы. На юге, укрытые лесами, виднелись покатые склоны Судетских гор. Ничто в тех картинах не предвещало войны.

Перед тем как поступить в университет, он целое лето блуждал с Хильдой по ночным улицам городка. Они взбирались на каменный цоколь памятника королю и целовались. О чем они тогда говорили? Должно быть, какие-нибудь глупости. Теперь Хильда на него жалуется. Хочет при всех обстоятельствах завладеть им, сделать его своим мужем.

Проехали еще две деревни. Машины чуть не тонут в сыпучем песке. Странные эти русские. Хаты в здешних деревнях старые, покосившиеся, а школы новые. Хозяйственные строения, принадлежавшие колхозам, тоже лучше ухожены. Неужели русские детей и коров любят больше, чем самих себя?

Миновав березовый перелесок, машины останавливаются. Ого, тут пахнет жареным! Вдоль дороги лежит, задрав колеса, закопченный броневик, дальше уткнулись радиаторами в канаву два грузовика. Машины, видимо, подорвались на партизанских минах. Вилли смотрит на помрачневшие лица каптенармусов, и ему становится весело. Бандиты в лесном краю все-таки есть, деньки настанут горячие. По правде говоря, настоящих партизан Вилли не встречал. Видел обычных людей, одетых в крестьянскую одежду, каких эсэсовцы называли бандитами.

Село, в которое каратели приехали, большое и разбросанное. Второй батальон тут. У заборов стоят мотоциклы, грузовики, со двора на двор, перекликаясь, бегают солдаты. Вилли знает, что до утра селение не сожгут. Наоборот, все будет сделано так, чтобы показать мирные намерения, переманить из леса хоть часть жителей.