— Загружают багаж.
— А это что за агрегат?
— Катапультируемое кресло для людей, задающих три миллиона вопросов.
— Нет, правда, что это?
Механизм, при помощи которого откидывается твое кресло.
— Сэр, не могли бы вы оставить кресло в вертикальном положении, пока мы не взлетим? Пожалуйста.
Пауза.
— Что включает эта кнопка?
— Вентилятор.
— А эта?
— Лампочку.
— А вон та?
— Да, сэр, я могу вам чем-то помочь?
— Э-э нет, спасибо.
— Вы нажали на кнопку вызова стюардессы.
— А, так вот почему на кнопке нарисована эта маленькая женщина, да? Я не знал. Можно мне воды?
— Мы не разносим напитки до взлета, сэр.
— Что ж, я подожду. Мне очень понравилось ваше представление. Когда на вас была та кислородная маска, вы очень напоминали мою подругу Эдну. Понимаете, она курила по три пачки в день.
Стюардесса поджимает губы.
— Сейчас я чувствую себя в безопасности, но что будет, если мы начнем падать над землей? — Папа повышает голос, и пассажиры, сидящие вокруг, поворачиваются в нашу сторону. — Ведь от спасательных жилетов, конечно, мало толку, если только мы не дунем в свисток, пока будем лететь вниз, в надежде на то, что кто-нибудь нас услышит и поймает. У нас нет парашютов?
— Нет причин для беспокойства, сэр, мы не будем падать над землей.
— Хорошо. Это, конечно, очень успокаивает. Но если мы все же будем, скажите пилоту, чтобы он направил самолет в стог сена или что-то в этом роде.
Я сижу как воды в рот набравши и делаю вид, что мы не знакомы. Продолжаю читать книгу «Золотой век голландской живописи: Вермеер, Метсю и Терборх» и убеждаю себя, что хотела-то я — как лучше, но получилось — как всегда.
— Где тут туалет?
— В передней части и слева, но вы не можете пойти туда, пока мы не взлетим.
Папа широко раскрывает глаза:
— А когда это произойдет?
— Всего через несколько минут.
— Всего через несколько минут это… — достает он гигиенический пакет из кармана впереди стоящего кресла, — …будет использовано не по назначению.
— Мы будем в воздухе уже через несколько минут, уверяю вас. — Стюардесса быстро уходит, пока он не успел задать следующий вопрос.
Я вздыхаю.
— Даже не думай вздыхать, пока мы не взлетим, — говорит папа, и мужчина, сидящий рядом со мной, смеется и делает вид, что это он закашлялся.
Папа смотрит в иллюминатор, и я наслаждаюсь минутой тишины.
— Ой-ой-ой, — говорит он нараспев. — Грейси, мы теперь движемся.
Самолет отрывается от земли, шасси со скрежетом убирается внутрь, и мы плавно поднимаемся в небо. Папа неожиданно затихает. Он боком сидит в кресле, прильнув к иллюминатору, и смотрит, как мы достигаем края облаков, — в иллюминаторе мелькают белые рваные клочья. Самолет трясется, входя в облака, и вот белизна окружает нас со всех сторон.
Папино любопытство на пределе, он крутится из стороны в сторону, заглядывая но все доступные иллюминаторы, а потом неожиданно мы оказываемся в спокойной голубизне над пушистым миром облаков. Папа крестится. Он прижимает нос к иллюминатору, его лицо озарено лучами близкого солнца, и я делаю мысленную фотографию для своего собственного зала воспоминаний.
Знак «пристегнуть ремни» гаснет с резким «дзинь», экипаж корабля приветствует нас на борту. Стюардесса объявляет, что теперь можно пользоваться электронными приборами и туалетами, и обещает, что скоро будет предложена еда и прохладительные напитки. Папа опускает столик, засовывает руку в карман и достает мамину фотографию. Он ставит ее на столик лицом к иллюминатору. Откидывает свое кресло, и они оба смотрят, как все ниже под нами исчезает безбрежное море белых облаков, и не произносят ни слова до конца полета.
Глава двадцатая
Что ж, должен сказать, это было совершенно изумительно. В самом деле изумительно. — Папа с энтузиазмом качает руку пилота вверх и вниз.
Мы стоим у только что отдраенного люка, очередь из нескольких сотен раздраженных пассажиров гневно дышит нам в затылок. Пассажиров можно поняты они похожи на борзых — вольер открылся, заяц выпущен, однако их неукротимому бегу поставлена преграда. В виде моего папы. Папа — привычный камень в потоке.
— А еда! — продолжает папа рассказывать экипажу корабля. — Она была прекрасна, просто прекрасна.
Он съел булочку с ветчиной и выпил чашку чая.
— Не могу поверить, что я ел в небе, — смеется он. — Еще раз: все было отлично, просто изумительно. Чудо, поистине чудо, не побоюсь этого слова. Милорд. — И папа снова качает руку пилота с такой почтительностью, как будто перед ним сам Джон Кеннеди.
— Ладно, папа, нам нужно проходить дальше. Мы всех задерживаем.
— Правда? Еще раз спасибо, ребята. До свидания. Может быть, унижу нас на обратном пути! — кричит он через плечо, пока я тяну его прочь.
Мы проходим через тоннель, соединяющий самолет с терминалом, и папа здоровается и приподнимает кепку перед всеми, мимо кого мы проходим.
— Папа, нет никакой необходимости здороваться с каждым встречным.
— Приятно быть важным, Грейси, но еще важнее быть приятным. Особенно в другой стране, — говорит человек, который десять лет не покидал своего дома в пригороде Дублина.
— Пожалуйста, перестань кричать.
— Не могу. У меня странное ощущение в ушах.
— Заложило от высоты. Либо зевни, либо зажми нос и попытайся выдохнуть. Это поможет.
Папа стоит рядом с багажной конвейерной лентой. Лицо побагровело, щеки надуты, пальцы зажимают нос. Он делает глубокий вдох, пытается вытолкнуть воздух — и пукает.
Конвейерная лента резко вздрагивает, приходит в движение, и, подобно мухам, слетающимся к мертвой туше, на багаж неожиданно налетают люди, обступают нас, загораживая обзор, как будто их жизнь зависит от того, сумеют ли они схватить свои сумки в ближайшую секунду.
— Вон твой чемодан. — Я делаю шаг вперед.
— Я возьму его, дорогая.
— Нет, я сама. Ты надорвешь себе спину.
— Отойди, дорогая, я в состоянии это сделать. — Папа переступает через желтую линию, хватает свой чемодан и — какой конфуз! — только тогда обнаруживает, что приподнять его над конвейерной лентой не может. Он семенит рядом с чемоданом, пытаясь его стащить. Надо бы броситься ему помогать, но на меня напал приступ бессмысленного смеха. Я слышу бесконечные папины «извините, извините», адресованные людям, которые стоят за желтой линией, пока он пытается не отстать от движущегося чемодана. Папа делает полный круг вокруг конвейера, и к тому времени, когда он возвращается к месту, где стоит, не в силах справиться с хохотом, его бессердечная дочь, у кого-то хватает ума помочь запыхавшемуся и ворчащему старику.
