– Отстань! – Цыганова вскочила, поднимая руки вверх. – У, зверюга!
На ее резкое движение Чак зарычал, припал на передние лапы, готовясь к прыжку.
– Мама! – Томка испугалась не на шутку. Если эта махина прыгнет да еще укусит посильнее, то с рукой или ногой можно прощаться. – Спасите!
Томка бросилась сначала в одну сторону, потом метнулась в другую. Везде на ее пути оказывался Чак, с его морды уже капала слюна.
«Бешеный», – пронеслась мысль, и Тамарка, зажмурившись, побежала. С громким лаем Чак помчался следом. Цыганова спиной чувствовала его дыхание. То справа, то слева ноги касалась жесткая шерсть. Из-за этого приходилось менять направление, стараясь уйти от укуса.
Томка бежала и бежала, пока не поняла, что хитрющая собака ведет ее в долину.
– Чак! – Цыганова так резко остановилась, что псина налетела на нее сзади, сделала мастерскую подсечку под коленки, и вдвоем они снова оказались на земле. – Чак!
Собака распласталась на земле, прижала морду к камням, скулила и вопросительно смотрела на Томку.
– Эй, ты чего? – Она коснулась черных ушей. Но Чак заскулил громче, мотнув мордой куда-то вверх.
Томка повернулась как раз вовремя, чтобы заметить бредущую по кустам Черную Даму.
– Тебя тут только не хватает, – прошептала Цыганова, тоже прижимаясь к земле. Чак удовлетворенно закрыл глаза.
Дама прошла мимо. Судя по всему, эта загадочная личность в черном не обладала ни хорошим зрением, ни отменным слухом, а уж с шестым чувством у нее вообще была беда.
– Вставай, – толкнула Томка псину, когда беда миновала.
Но собака заскулила и не сдвинулась с места.
– Чего разлегся? – заволновалась Тамарка. – Эй, Чак, ты чего?
Псина переложила морду с одной лапы на другую и закрыла глаза.
– Поднимайся, – Томка попыталась сдвинуть его с места, но Чак был тяжел, чтобы это у нее с ходу получилось. – Давай, родной! Что же ты лежишь?
Чак снова жалобно заскулил, и Цыганова испугалась. Вдруг, когда они падали, она придавила собаке какую-нибудь лапу или помяла бока.
– Чак, у тебя что-то сломалось? – Тамарка склонилась над собакой, положила ладонь на жесткую шерсть. – Слышишь меня? Не умирай!
Ей показалось, что Чак сейчас действительно умрет. Он не только закрыл глаза, но и хвостом вилять перестал. Лишь жалобно поскуливал при каждой попытке Цыгановой его растормошить.
Забыв про Даму, Томка вскочила.
– Кто-нибудь! Помогите, – завопила она. Испуганное эхо вернулось к ней от далеких гор. – Сюда!
Место для криков она выбрала неудачное. Они уже начали спускаться – ни из поселка, ни из бухты ее видно не было. И тем более не слышно.
– Потерпи, мы сейчас!
Она просунула руки под собачьи бока и рывком подняла Чака. В Тамаркиной спине что-то хрустнуло, в глазах потемнело, и Томка побежала вниз.
– Потерпи еще чуть-чуть… Мы скоро…
Цыганова не видела, куда ее несет. Ей все казалось, что она падает. Но ноги пока держали.
Впереди показался домик. Такой же безжизненный и заброшенный, как утром.
– Эй! – Из Томкиного пересохшего горла вырвался хрип, а не крик. Да еще от резкого вдоха на язык попала шерсть. Цыганова закашлялась, потеряла равновесие и ухнулась на коленки. Она старалась удержать Чака от падения, но боль в коленках была невыносимой. Тамарка взвыла и выпустила свою ношу.
Хотелось одного – закрыть глаза и больше их никогда не открывать. Сердце стучало где-то в области гортани, болезненно пульсировали коленки. В ушах стоял звон… лай… голоса… топот ног…
Цыганова перестала умирать и приподнялась на локте.
Чака рядом с ней не было. Он вертелся около ног хозяина, тот улыбался собаке и похлопывал рукой в перчатке по черной голове. Потом эту идиллию загородили ноги. Одна, две, три, четыре… Томка подняла глаза выше и в бессилии опять откинулась на спину.
– Я с вами не разговариваю, – прошептала она.
– Томка, вставай! – присела около нее Маринка.
– Ничего себе она коленки разбила, – присвистнул Андрюха. – Кровища хлещет.
Цыганова быстро села, ожидая увидеть стертые по бедро ноги и лужу крови. Но ничего этого не было. Было только две небольшие ссадины, спешно затягивающиеся корочкой.
– Павлов, и ты туда же?! – В голос Тамарка пыталась вложить все свое отчаянье, но от попавшей на язык шерсти она поперхнулась и закашлялась. – А ты предатель, – бросила она Чаку, заискивающе заглядывающему ей в глаза. – Думаешь, обманом заманил меня сюда и я тебе спасибо скажу? Не дождешься!
– Зато ты здесь, – толкнула ее в плечо Гусева. – И мы вместе что-нибудь придумаем.
– Чтобы что-нибудь придумывать, нужно разбираться, – пробурчала Томка, вставая. – А я ничего не понимаю.
– Ну и занудина ты, Цыганова, – загудел у нее над головой Богдасаров. – Не понимаешь – сейчас объясним. Чего ты так торопишься?
– А чего вы сразу мне ничего не сказали, – не унималась Тамарка. – Все видели, все знали – и молчали!
– Ты бы на себя со стороны посмотрела, – сказал Мишка. – Первые три дня носилась по бухте, как ненормальная. Тебя же совершенно не интересовало, что вокруг происходит. Ты только и твердила: «Море! Море! Какое красивое! Какое большое!»
Тамарка попыталась вспомнить прошедшую неделю, и это у нее получилось с трудом. Она помнила море, какие-то цветочки около домика, коллекцию камешков, тут же поселившуюся в ее рюкзаке, попытки застать рассвет и не пропустить закат, дикую усталость после тренировок. Дальше этого память у нее не шла, в ушах только шумело море, в глазах искрилось море, и на губах были соленые морские брызги. Она действительно ничего, кроме моря, не видела.
– Я на юге первый раз, – смутилась Цыганова. – Уже и порадоваться нельзя?
– Я же говорил, что с такими бедовыми связываться бесполезно, – обреченно махнул рукой Мишка. – Ты, Цыганова, не человек, а мешок несчастий. Твоя специальность – падать на ровном месте.
– Тоже мне удачливый нашелся, – огрызнулась Томка. – Могли бы предупредить. Не развалились бы.
– Так я тебе целый дневник оставила! – искренне удивилась Маринка, словно перед исчезновением положила тетрадку Тамарке на тумбочку с подробными инструкциями, как ее читать и с какой страницы.
– Ничего себе – оставила! – воскликнула Цыганова. – Я его случайно нашла! И чего там было читать? Все позачеркнуто. Кто-то постарался, чтобы твои писульки никому не достались.
– А ты хочешь, чтобы я дневник тебе под подушку положила? – хихикнула Гусева. – Я именно там, на обрыве, его и прятала. Иначе бы вы давно его стащили. А кто зачеркивал – не знаю. Я его оставляла вполне себе читаемым. Это уже ваши лагерные дела.
– «Ваши лагерные», как будто бы ты не из лагеря, а с соседнего острова. Я тоже не знаю, кто там все вычеркивал и зачем потом эти зачеркивания исчезли. Я только сегодня все прочитала, но все равно ничего не поняла. Что это за кикимора с мишкой? Чего хочет Харитонова и зачем она скорефанилась с Черной Дамой? Что это за легенда про чуму? И почему мы постоянно попадаем в бухту с дельфинами? И что вообще здесь происходит?
– Ну, ты и загнула, – удивился Андрюха, который больше одного вопроса в голове не держал. – Вот это речь!
– Кажется, надо кое-что объяснить, – раздался тихий голос.
Хозяин сидел в удобном складном кресле, ноги ему укрывал плед.
– Садитесь, – кивнул он.
Тамарка могла поклясться, что минуту назад на земле ничего не было. Сейчас же там был расстелен большой клетчатый плед, один угол у него был прикрыт салфеткой, на которой стояли ваза с пирожными и печеньем, тарелки с бутербродами и бутылки с газировкой.
Бесцеремонный Андрюха первый плюхнулся на плед и потянулся к бутылке.
– Вот это дело, – произнес он, встряхнул бутылку и повернул крышечку. В следующую секунду все вокруг было забрызгано коричневой жидкостью, но Павлова это нисколько не смутило. Он весело заржал и потянулся к бутербродам.
«Сейчас помрет», – почему-то решила Тамарка. Хозяин долины ей не нравился, и ничего хорошего от него ждать не приходилось. Но Павлов помирать не собирался. Он с аппетитом трескал бутерброды и мог съесть все, если ребята и дальше собирались стоять и с удивлением на него смотреть.
Смотреть они не стали. Томкин желудок напомнил, что его не мешало бы чем-нибудь наполнить, рука сама потянулась к песочному кольцу, и работа челюстей началась.
– А в лагере уже, небось, пополдничали, – вздохнул Павлов, придвигая к себе большую вазу с печеньем. – Одни мы без еды целый день бегаем.
– Ты о чем-нибудь, кроме еды, думать можешь? – Маринка отобрала у Андрюхи вазу и сама запустила в нее руку. – Тут такие дела творятся, а ты все о своем желудке печешься.
– У меня от него все зависит. – Павлов благодушно погладил заметно увеличившийся после десятка бутербродов живот. – Как он – так и я.
