в моей голове. Каждый голос боролся с молнией, пытаясь отвести ее в сторону, но не каждому это удавалось. Я почувствовал, что могу легко манипулировать этими сверкающими стрелами. Отклонять их в сторону, тушить, собирать в пучки и бросать в темноту. Многие голоса звали меня, говорили что-то мне, предлагали не бороться в одиночку, а объединиться с ними в общем усилии и привести всю битву к какому-то обоюдному согласию. Они призывали меня упорядочить этот хаос. Но что-то во мне сопротивлялось их приказу.
Я достаточно долго был скован и порабощен тьмой Матиаса Олина. Теперь же я победил. Я упивался своим могуществом и не желал мира. Злость клокотала в моей груди. Я был свободен! Я — Мастер! И никто не сможет сковать меня снова...
Внезапно я вновь очутился в кабинете Марка Торра.
Старик — его морщинистое лицо стало подобно дереву — напряженно вглядывался в меня. Побледневшая Лиза тоже во все глаза смотрела в мою сторону. Едва я посмотрел на Ладну, как он отвел свой взгляд от меня и пробормотал:
— Нет! Я думаю, что он ничем не может помочь Проекту!
Лиза вскрикнула — негромкий вскрик утонул в «хрюканье» Марка Торра, «хрюканье» недовольного медведя, который медленно обернулся к потревожившему его человеку.
— Не может?— переспросил старик у священника и, подняв свою огромную руку, он с размаху опустил ее на пульт управления.— Он должен... Он вынужден будет! За последние двадцать лет никто не прошел испытания Иьдекс-комнатой! А я старею!
— Он всего лишь слышал голоса, но они не оставили в нем даже искры, даже искры,— печально произнес Ладна.— Ты же ничего не почувствовал, Марк, когда коснулся его!
Он говорил очень печально, отрешенно, закрыв глаза. Слова вылетали одно за другим из его горла, словно марширующие в строю солдаты.
— Это потому, что у него ничего нет! Нет сходства с другими слышащими. У него только признаки, но если нет сопереживания, нет и источника могущества.
— Но мы же не можем научить его, черт возьми! — прогремел Марк Торр.— Вы ведь не сможете его вылечить у себя на Экзотике!
Ладна отрицательно покачал головой.
— Нет,— сказал он.— Никто не сможет помочь ему, кроме него самого. Он вовсе не болен. Ему просто не удалось развиться надлежащим образом. Скорее всего, в юности он глубоко ушел в себя и сейчас, когда его уединение стало еще глубже, никто уже не сможет ему помочь. Вся беда не только в том, что он не подходит нашему Проекту, а в том, что он не примет нашего предложения работать здесь. Взгляните только на него!
Все это время он даже не открыл своих глаз и ни разу не взглянул на меня, словно меня не было в этой комнате.
— Вы загипнотизировали меня,— крикнул я, обращаясь к нему.— А на это я не давал вам моего согласия. Я не давал разрешения подвергаться психоанализу!
Ладна открыл глаза, посмотрел на меня и покачал головой.
— Никто вас не гипнотизировал,— ответил он.— Я только открыл вам внутреннее зрение. И я вовсе не занимался психоанализом!
— Тогда что же это было?..— я замолк на полуслове, призывая себя к осторожности.
— То, что вы видели и слышали, было вашими собственными чувствами и знаниями, переведенными в присущие только вам символы. А на что это было похоже, я понятия не имею... и не смогу никогда узнать, если вы только не расскажете мне об этом.
— Тогда как же вы сделали такой вывод? Как вы пришли к такому решению?
— Я наблюдал за вами, ваш вид, ваши действия, ваш голос рассказал мне обо всем. И еще дюжина других, не так бросающихся в глаза примет. Они-то и позволили мне сделать такой вывод.
— Я не верю этому! — вспыхнул я. Холодное бешенство вновь охватило меня.— Я не верю этому! — вновь повторил я, чтобы хоть немного успокоиться и прийти в себя. — Вы наверняка руководствовались еще чем-то!
— Да,— согласился он.— Вы правы. У меня было время, перед тем как прийти сюда, послушать записи вашей жизни. Вы ведь знаете, что ваша биография, подобно всем землянам, хранится в Энциклопедии!
— Нет,— сказал я мрачно.— Было еще что-то, гораздо более высокое, что повлияло на ваше решение! Я уверен в этом!
— Да,— усмехнулся Ладна.— Вы очень проницательны. Я уверен, что вы научитесь всему достаточно быстро и без нашей помощи.
— Бросьте говорить загадками! — закричал я. Но странность его речи так поразила меня, что, когда он в ответ на мой возглас испытующе посмотрел на меня, я успел придать своему лицу безразличное выражение.
— Это случится, Там,— мягко сказал священник.— То, чем ты себя сейчас ощущаешь, мы называем обычно «изоляцией» — необычной центральной силой в изменяющейся модели человеческого общества на его пути к своему совершенству...
От его слов мои руки сжались в кулак, и я, сдерживая дыхание, ждал продолжения. Но он не захотел продолжать свою мысль.
— Ну и что же? — пробормотал я нетерпеливо.
— Ничего! — усмехнулся Ладна.— Это все. Кстати, слышал ли ты когда-нибудь об онтогенетике? Надеюсь, ты позволишь мне при обращении к тебе такую маленькую фамильярность, учитывая мой возраст?
— Как вам будет угодно,— сказал я,— но об этом вашем учении я ничего не слышал.
— Если говорить коротко, об этой теории можно сказать, что все длительно изменяющиеся обстоятельства должны учитываться ею. В массе схваток и желаний индивидуумов, составляющих основу жизни, определяется направление роста модели человечества в будущем. Но в отличие от индивидуумов, которые сами учитывают желания всех людей, и чем совершеннее этот учет, тем лучше и точнее модель...
Он посмотрел на меня, как бы спрашивая, понял ли я его.
О, я понял. Но не дал ему увидеть этого.
— Продолжайте,— только и сказал я.
— В случае появления необычных индивидуумов,-— продолжал Ладна,— мы получаем в модели особую комбинацию факторов. Когда это случается, как в твоем случае, возникает «изоляция», центральный характер, способный действовать, не ограничиваясь рамками модели...
Он снова остановился и испытующе посмотрел на меня.
Я глубоко вздохнул, чтобы унять биение сердца.
— Хорошо, я — « изоляция», но что же вы хотите от меня?
— Марк хочет, чтобы ты был возле него, как контролер строящейся Энциклопедии. Мы тоже помогаем ему. Но необходимо понять, что, когда Энциклопедия будет завершена, только «слышащие» личности смогут с ней работать. В противном
