– Какая болезнь? – Это скороговорка Вагифа.
– Национализм.
– Вы извините, я скажу! Драка на стадионе, драка в Гяндже, карабахские дела – всюду начинали армяне! Нац-нализм, да? Именно! Но только армянский! Из-за него все… Володя сказал, его уволили как армянина. Мы против! Но вы учтите – кто ходит по Баку, кто требует?
– Еразы, – говорит кто-то из гостей.
– Пускай еразы, а мы говорим – беженцы! Почти двести тысяч азербайджанцев выгнали из Армении! Из Кафана, из Зангезура – они веками там жили, ни-че-го не требовали – крестьяне, да! Они на базары армянских городов овощи везли, продавали. Кому мешали? В чем виноваты? Их выгнали из домов, дома жгли, овец угоняли – давай иди в свой Азербайджан! Зима восем-сят восьмого – восем-сят девятого холодная, беженцы шли пешком через перевалы, в горах снег, люди замерзали! Дети, старики умирали в пути! Это кому надо?
– Я не оправдываю армянские власти…
– Ни одного азербайджанца там не осталось! Представьте, какое у них озлобление! Без жилья, без работы! Без земли! Вот они ходят, требуют, чтобы армян тоже выгнали…
– Ты все объяснил, Вагиф, – говорит Володя, положив вилку. – А вот мне – что посоветуешь делать? Моя армянская половина кричит от боли, когда ее режет в Сумгаите моя же азербайджанская половина. Моя азербайджанская половина вопит от обиды, когда ее выгоняет из домов армянская половина. Как мне жить, уважаемый член Народного фронта?
– Что тут скажешь? – Вагиф, высоко подняв густые брови, разводит руками. – Пускай твоя армянская половина откажется от притязаний на Карабах. Тогда азербайджанская половина вернется в свои дома и не будет требовать выгна… изгнания армян.
– И осудит тех, кто резал армян в Сумгаите, да? Ты просто забыл это добавить. Да?
– Я не забыл! Мы все помним! Перед Сумгаитом был Аскеран – там убили двух азербайджанцев!
– Значит, за кровь двух азербайджанцев в Аскеране – кровь сотни армян в Сумгаите?
– Не сотня! Погибло тридцать два! Из них шесть азербайджанцев!
Я сжимаю виски ладонями. Невозможно, невозможно это слушать… А Володя – всегда такой сдержанный – почти кричит:
– Ты понимаешь, что произошло в Сумгаите? Врывались в квартиры, зверски убивали металлическими прутьями, сжигали людей, насиловали женщин! А милиция бездействовала! А в официальных сообщениях погром и резня названы бесчинством, нарушением порядка. А вместо серьезного судебного процесса – жалкая комедия суда над тремя. Ахмедов, Джафаров, Исмаилов. Только трое убивали в Сумгаите? «Из хулиганских побуждений», как сказано в приговоре? Что это, как не поощрение – давайте, громите, режьте армян еще, наказания не будет…
– Мы против резни!
– Если против, то почему промолчали? Азербайджанская интеллигенция, писатели – почему не осудили погром в Сумгаите? Не выразили сочувствия? Где знаменитая дружба народов?
– А почему в Ереване не осудили убийство в Аскеране?
– Почему в прошлом декабре факельное шествие устроили на площади Ленина, когда Армения корчилась от землетрясения?
– Эти факелы не наши! Мы призывали деньги собирать, одежду для постр-давших! А нашу помощь Армения отказалась принять.
– Вчера армянскую церковь возле Парапета сожгли!
– В Ереване еще раньше сожгли мечеть!
– Вагиф! – кричит Фарида, на ее бледном лице проступили красноватые пятна. – Прекрати сейчас же! Или я уйду!
– Хорошо! – Вагиф с неожиданной покорностью склоняет черноволосую голову. – Молчу! – и добавляет, глотая слова: – Конце концов, почему я долж отвечать… Вот сидит Кязим-муэллим… работни ЦК, представит власти…
В возникшей тишине слышно, как темнолицый Кязим, не проронивший ни слова во время спора, обсасывает куриную косточку. Прожевав, он негромко говорит, обращаясь не столько к спорящим, сколько к Гюльназ-ханум, сгорбившейся у торца стола:
– Насчет беженцев. В ЦК не раз обсуждали вопрос. Совет министров в апреле принял постановление – выделить для заселения беженцами Алтыагач-Хызынскую зону на Апшероне. Но выполняется слабо. Место там пустое. Большинство скопилось в Баку. Принимаются меры, чтобы как-то расселить, но… – Кязим прикрывает глаза и медленно, словно ему больно смотреть, открывает. – Теперь насчет Карабаха. Ни одного дня Нагорный Карабах не входил ни в Эриванское ханство, ни в Эриванскую губернию. Но мы уже не первый раз имеем дело с армянскими территориальными претен… притязаниями. Первое было в девятнадцатом году, когда в Баку сидели мусаватисты. Дашнакское правительство Армении потребовало передачи ему Карабаха. В марте двадцатого дашнакские отряды вторглись в Карабах. Мусават, конечно, сопротивлялся. Пролилась кровь. Не знаю, как бы сложилось, но советизация Азербайджана, потом Армении – это сыграло положительное значение. То есть роль. В конце двадцатого Нариманов огласил декларацию, где сказано, что вековой вражде двух соседних народов пришел конец. И трудовому крестьянству Нагорного Карабаха дается право самоопределения.
– Между прочим, – Кязим опять прикрывает глаза, – население Карабаха, в том числе и армянское, тяготело именно к Баку. Экономически! К промышленному Баку. А не к Эривани. Эривань тогда что была? Большая деревня. Это учел в двадцать первом году пленум Кавбюро, когда принял решение оставить Нагорный Карабах в пределах Азербайджана. А седьмого июля двадцать третьего вышел декрет АзЦИКа об образовании автономной области. Все было по закону.
– Не думаю, – резко говорит Володя. – Не думаю, что решение пленума Кавбюро можно считать законом. Несколько партийных вождей во главе со Сталиным произвольно решили судьбу целого народа.
– Можешь думать как хочешь, Володя. Я говорю, как было. На документах основано.
– Что документы? Часть народа искусственно отрезали от республики, населенной тем же народом.
– А что делать, если эта часть жила на территории Азербайджана? Дальше. После Великой Отечественной армянское руководство опять поставило перед Москвой вопрос о передаче НКАО Армении. То же самое писали: компактное проживание армян в Карабахе. Москва запросила мнение Баку. Баку ответил: если брать за основу компактность, то тогда пусть Армения передаст Азербайджану Зангезур и Гейчинскую зону, где компактно проживают азербайджанцы. И вопрос закрыли.
– Раньше было просто закрывать вопросы, – замечает Котик. – Звонок из ЦК – и все заткнулись.
– Ты, Володя, сказал иронически: «знаменитая дружба народов», – говорит один из гостей. Он, кажется, литературный критик, всегда бывает у Эльмиры и Котика по торжественным дням. У него бритый череп и унылый нос, нависающий на седые усы. – А ведь она была, дружба народов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
