всеобщий характер, и мы получаем объективный закон, регулирующий человеческое поведение.
Этот закон обычно называют «золотым правилом нравственности». В общем виде его можно выразить следующим образом: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, и не делай другим то, чего себе не желаешь. Очевидно, что вторая часть правила вытекает из первой и является ее частным случаем, поэтому формулу правила, в сущности, можно ограничить первой частью, имеющей положительный смысл. Золотое правило нравственности известно в различных формулировках во многих культурах Востока и Запада и может считаться основополагающим этическим принципом.
Это правило не просто предписывает определенную модель поведения, но и указывает понятный критерий, на основе которого должны приниматься решения о том, как следует поступать. Более полно уяснить, насколько это важно, поможет следующая аналогия. Пусть перед нами стоит задача измерения длины. Мы не сможем этого сделать, если у нас нет измерительных инструментов. Но если длина задана в древних мерах, таких как локоть или фут (т. е., соответственно, общая длина кисти и предплечья или длина ступни), то мы всегда сможем ее измерить, поскольку мерило постоянно при нас. Возвращаясь к золотому правилу, необходимо отметить это его преимущество перед кантовским императивом: то, что критерием правильности поступков выступают наши личные желания и хотения (в основе которых — общие для всех стремление к счастью и избегание страдания), намного проще и доступней для понимания, чем использование в качестве критериев отвлеченных понятий человека-цели или максимы в форме всеобщего закона.
К тому же желания и хотения представляют собой не только «меру», но и стимул. Ведь в золотом правиле заложен и такой смысл: если ты будешь поступать в отношении других людей правильно, то и они в отношении тебя будут вести себя правильно; в противном же случае все будет наоборот. Конечно, это не имеет силы строгого закона; но все же каждый поступок создает прецедент, который в силу тесной коммуникации между людьми запускает новый причинно-следственный ряд событий и влияет на общественные стандарты поведения. Пусть даже это влияние незначительно, но оно несомненно существует и имеет кумулятивный эффект.
Кант, впрочем, был противником того, чтобы нравственный императив в явном виде подразумевал некую систему наград и наказаний. По его мнению, это превращает моральный закон в прагматический принцип, который не обязывает нас к определенным поступкам, а просто советует нам принимать в расчет нашу выгоду, являющуюся в данном случае главной целью. Истинный же императив обращен к свободной воле и привлекает ее своей собственной ценностью, не зависящей от привходящих обстоятельств. В чем же может заключаться эта ценность? Кант видел ее в понятии долга[157]. Разуму следует признать правоту морального закона и подчинить ему волю, с тем чтобы она побуждала нас поступать как должно в соответствии с этим законом. Но тогда мы прежде всего должны поверить в истинность данного закона. Осознав же ее и считая своим долгом руководствоваться ею, разве не будем мы рассматривать этот долг как самый значимый стимул и в исполнении его находить свое счастье? Таким образом, понятие долга, несмотря на всю свою «возвышенность», тоже имеет под собой чувственную основу.
Кроме того остается вопрос: из чего следует истинность категорического императива? Почему мы должны поступать так, как он предписывает? Положим, соблюдение нами нравственного закона способствует нашему самоуважению, благу окружающих нас людей и даже общественному благу в целом. Ну и что? В конце концов, какое мне дело до общественного блага? Не лучше ли блюсти свой личный интерес, пусть и в ущерб окружающим? Здесь надо опять-таки найти ту точку, где благо личное и благо общественное совпадают.
Для начала можно выстроить иерархию ценностей, соответствующую иерархии существования по степени агрегации. Тогда мы придем к тому, что благо семьи выше блага личности, благо нации выше блага семьи, благо человечества выше блага нации, благо Вселенной выше блага человечества. В общем, кажется, несложно согласиться с тем, что целое больше части и потому его интересы приоритетны. Однако такая иерархия должна строиться сверху вниз, от базового, исходного Целого. Именно оно задает критерии блага, под которые должны последовательно подстраиваться более низкие уровни иерархии. В противном случае вся иерархия ценностей рушится и теряет свой смысл.
Но какое значение может иметь благо человечества, как мы его понимаем, для блага Вселенной? Вселенная, согласно научным данным, появилась примерно 14 миллиардов лет назад, а современный человек как биологический вид существует лишь несколько десятков тысяч лет и в течение ближайших 2-3 миллиардов лет, когда Солнце будет приближаться к стадии красного гиганта, — и вероятно, даже гораздо раньше — исчезнет вместе со всеми прочими земными формами жизни, между тем Вселенная продолжит свое существование. Повлияет ли исчезновение человечества и земной жизни вообще на бытие Вселенной? Возможно, вместе с ними из мира уйдут страдания и нравственное зло. Тогда, пожалуй, надо признать справедливой исполненную мизантропии шутку Бертрана Рассела: «Род людской — это ошибка. Без него вселенная была бы не в пример прекраснее»[158]. Отсюда следует, что благо человечества — это фантом, призрак, за которым не стоит гнаться. Соответственно, каждый волен поступать как хочет и имеет полное моральное право руководствоваться в своих поступках сиюминутными интересами личного выживания, взяв на вооружение знаменитую фразу маркизы де Помпадур: «После меня хоть потоп».
Канта, конечно же, такое понимание нравственного принципа не устроило бы. Он был убежден в том, что истинность категорического императива не нуждается в доказательстве, что каждый человек в глубине души признаёт свой моральный долг, даже если на практике ему не следует. Однако для обоснования того, что моральное долженствование имманентно природе человека, Канту потребовалось обратиться к идее высшего блага.
Получилось довольно парадоксальное логическое решение. С одной стороны, мораль сама по себе не требует божественного законодателя, который устанавливал бы ее правила, прописанные в религиозных заповедях. В предисловии к своей книге «Религия в пределах только разума» Кант писал: «Мораль, поскольку она основана на понятии о человеке как существе свободном, но именно поэтому и связывающем себя безусловными законами посредством своего разума, не нуждается ни в идее о другом существе над ним, чтобы познать свой долг, ни в других мотивах, кроме самого закона, чтобы этот долг исполнить… Следовательно, для себя самой… мораль отнюдь не нуждается в религии; благодаря чистому практическому разуму она довлеет сама себе»[159]. С другой стороны, «…хотя для правомерного действования мораль не нуждается ни в какой цели и для нее достаточно закона, который заключает в себе
