Может, он его забыл?
Хотя папа никогда ничего не забывает…
На часах половина первого. Наверное, кто-то из соседей по ошибке позвонил не в свою квартиру.
Ну, тогда можно спать дальше. Сейчас этот человек спохватится и пойдет к своей двери.
А вдруг что-то случилось в подъезде? Вдруг пожар, утечка газа – и добрые люди хотят предупредить Никиту об опасности?
Он встал с дивана – и покачал головой, сам себя ругая. Заснул-то не в постели, не переодевшись на ночь! Как был в джинсах, футболке и толстовке от спортивного костюма, так и скорчился под пледом. А около дивана валяются кроссовки.
По идее, здесь должны валяться тапки, а кроссовкам место вообще в прихожей!
Да, будет лучше, если это в самом деле не папа пришел. А то задаст он перцу сыночку, который спит в одежде и шляется по дому в уличной обуви!
Никита сунул ноги в кроссовки, ломая задники, что, конечно, строго запрещалось делать, и, немножко дрожа от сонного озноба, потащился к входной двери.
– Кто там?
Нет ответа.
Посмотрел в глазок.
Лестничная площадка пуста…
Очень странно. Чьи-то ночные шутки? Или это и впрямь был заблудившийся сосед, который понял, что ошибся, и уже ушел к своей двери?
Ну, ушел так ушел!
Никита, позевывая, побрел обратно в свою комнату. По пути свернул на кухню и взял со стола большую кружку с водой.
Глотнул, сонно глядя в окно.
Напротив тянулся Амурский бульвар. Справа, на перекрестке с улицей Запарина, светофор перебирал огни, но зря старался: ни одной машины. И совершенно безлюдно.
Хотя нет – вот какой-то человек выбежал из-за угла дома и замер, оглядываясь, под фонарем. Длинная тень заметалась на тротуаре.
Странная какая тень! Без головы.
Человек с головой – а тень без.
Да ну, чепуха! Так не бывает.
В эту минуту где-то вдали раздался вой сирены.
Человек бросился через дорогу. Тень, конечно, метнулась за ним, размазалась по тротуару. И человек, и тень скрылись где-то во дворах.
«Может, беглый преступник? – встревоженно подумал Никита – Может, папе позвонить? Хотя что я скажу? Какой-то человек, у которого тень была без головы, дорогу перебегал? Да папа меня засмеет. И правильно сделает!»
Вдруг большая черная птица, похожая на ворону, мелькнула перед окном и даже задела стекло крылом!
Послышался противный скрип.
Никита отпрянул, передернулся.
Чего это птицы разлетались?! Им вроде давно пора отправиться на юг, в теплые края.
Хотя вороны вроде не улетают ни в какие такие края…
Или улетают?
Снова раздался звонок.
Никита так и подскочил!
Вернулся в прихожую, заглянул в глазок.
На площадке – никого. А звонок звенит.
Может, Валерка Пушкарев из пятого подъезда дурью мается? Он как-то рассказывал, что иногда заводит под кнопку звонка какую-то проволочку, что ли, и она то касается контакта, то нет.
Касается – раздается звонок. Не касается – нет.
Валерка называл эту штуку антисоседским изобретением века. С его помощью он намеревался мстить всяким вредным теткам и дядькам, которые жалуются его родителям: мол, Валерка иногда ленится выгуливать своего бультерьера Гада и позволяет ему присаживаться на коврики под чужими дверями. На самом деле буля зовут Гадор – в честь какого-то города в Испании, что ли, – но за исключительно мерзкий характер все называют его Гад.
Никита подозревал, что Валерка среди соседей тоже скоро заслужит такую же кличку!
А может, уже заслужил.
Никита не слишком внимательно слушал Валеркины россказни про «изобретение века», поэтому не уразумел, как оно работает. Но если бы Валеркин отец узнал, что его сынуля почему-то решил поиздеваться над дверным звонком подполковника полиции Зеленина, этому сынуле не поздоровилось бы.
И даже очень!
Однако подполковник Зеленин сейчас на службе. И если Никита хочет еще поспать, ему все же придется сначала посмотреть, что там Валерка нахимичил, и вытащить его хитрое приспособление из-под кнопки звонка.
А для этого все же придется открыть дверь…
Никита уже положил руку на замок, но вспомнил строжайший запрет отца: незнакомым людям дверь не открывать ни днем, ни тем более ночью! Никогда и ни под каким предлогом!
– Ты знаешь, где я работаю, – говорил отец. – Ты знаешь, что у меня есть враги. Они ищут мои уязвимые места. И теперь, когда не стало нашей мамы, мое главное уязвимое место – ты. Пожалуйста, Никитка, береги себя. Если я еще и тебя потеряю, я умру. Точно. Поэтому будь осторожен!
Никита убрал руку с замка и пошел было к себе в комнату, но снова раздался звонок.
– Да нету никого на площадке! – сердито сказал Никита.
Не себе сказал, а воображаемому папе.
– И ничего со мной не случится, если я открою. Я только посмотрю, что там Валерка под кнопку подсунул. И все! Честное слово! Спать же невозможно, а я завтра хотел встать пораньше, чтобы историю повторить и французский!
Почему надо завтра вставать пораньше, чтобы повторить историю и французский, почему это не было сделано вечером, Никита объяснять не стал. Зачем папе – даже воображаемому! – знать, что сын разленился, расхандрился и весь вечер просидел на диване просто так, бездельничая и уныло глядя в окно, за которым ветер обрывал желтую листву с берез во дворе и уносил ее куда-то в октябрьскую темноту? А иногда он поворачивал голову и смотрел на мамину фотографию, которая висела на стенке.
Сбоку на фотографии была надпись: «Моя любовь навеки с тобой, Улэкэн!»
Маму звали Улэкэн, что значило – хорошенькая. Она и правда была очень хорошенькая. Нет, настоящая красавица!
Никитина мама была нанайка, поэтому и носила такое странное имя. Ее предки издревле жили на берегах Амура – задолго до тех времен, когда в эти места пришли русские. Не зря нанайцев называют коренной народностью Приамурья.
Все знакомые называли маму на русский лад Юлей или Юлией Сергеевной, хотя на самом деле Никитиного деда звали не Сергеем, а Сурэ. Но отец Никиты, хоть он тоже русский, называл жену только Улэкэн.
Эта фотография висела в комнате Никиты сколько он себя помнил. Он там еще совсем младенец, вообще грудной. Лежит себе в маленькой кроватке – этакий смешной, туго запеленатый червячок, а мама, веселая и необычайно красивая, наклоняется над ним так низко, что ее длинные черные косы лежат рядом с Никитой. Мамины узкие черные глаза смеются, а в руке у нее – маленький бубен.
Это был не простой бубен. Мама сделала его из Никитиной рубашки.
Из той, в которой он родился.
Иногда про какого-то человека говорят: он, мол, родился в рубашке. Вот и Никита так родился.
Само собой, это была не ситцевая или там шелковая рубашка! Это просто как бы пузырь, в котором младенец до рождения лежит в материнском животе. Потом пузырь лопается, младенец из него выбирается – и появляется на свет. Но некоторые рождаются прямо в пузыре, который почему-то не лопается… И им очень везет, если они при этом умудряются не задохнуться.
Наверное, именно поэтому считается, что в этой рубашке рождаются особые везунчики и любимчики судьбы. Но Никита на собственном примере может сказать, что это полная ерунда. Иначе разве он остался бы без мамы?!
Но она, между прочим, очень обрадовалась, что сын родился в рубашке. И поступила так, как поступают в этом случае все нанайские матери. Этот лоскут кожи Улэкэн натянула на пяльцы, сделав маленький бубен, а потом повесила его над кроватью Никиты.
Конечно, этому крошечному бубну было очень далеко до больших, настоящих, увешанных бубенцами бубнов-унгчухунов, которыми нанайские шаманы – так у них называются колдуны – отгоняют злых духов и приманивают добрых! Но все же мама иногда снимала бубен со стены и тихонько стучала в него одним пальцем.
На счастье.
Чтобы напомнить духам: вот есть такой мальчишка – Никита Зеленин, Никита Бочон.
Так его фамилия звучала по-нанайски.
Конечно, Никита не помнил, как мама стучала в бубен: знал об этом только по рассказам.
А потом бубен куда-то исчез. Нет, его не украли, он не потерялся – мама зарыла его в землю, как водится у нанайцев.
Никита не знал, где зарыт бубен. Об этом даже папа не знал. Это была мамина тайна.
Так что вспомнить о существовании бубна можно было, только поглядев на ту фотографию, которая висела в Никитиной комнате и на которой мама была еще живой, еще не покинула сына.
На ту самую фотографию, где сбоку шла надпись: «Моя любовь навеки с тобой, Улэкэн!»
Те же самые слова написали на могильной плите…
Когда папа видел, что Никита сидел, уставившись на эту фотографию, он очень огорчался. Поэтому Никита делал это, только когда оставался дома один. Поглядывал то на мамину улыбку, то во двор, словно ждал: вот-вот из-за угла выйдет маленькая, тоненькая и необычайно красивая женщина с длинными черными косами и поднимет глаза к окну третьего этажа, откуда на нее смотрит сын.
Смотрит и ждет.
Всегда.
Каждый день!
Каждую минуту!
