…Подавленный горем и печальными предчувствиями, Наполеон медленно вернулся на главную квартиру. Мюрат, принц Еввений, Бертье, Даву и Бессьер следовали за ним. Эта бедная хата невежественного ткача заключала в своих стенах императора, двух королей, трех генералов! Они пришли сюда решать судьбу Европы и армии, которая ее завоевала! Целью был Смоленск. Итти ли туда через Калугу, Медынь или через Можайск? Между тем Наполеон сидел за столом; голова его была опущена на руки, которые скрывали его лицо и, вероятно, отражавшуюся на нем скорбь. Царило полное безмолвие. Мюрат, порывисто ходивший по избе, не вынес этой нерешительности. Послушный лишь своему таланту, весь во власти пламенной натуры, он вышел из нее тем, что воскликнул:
«Пусть меня снова обвинят в неосторожности, но на войне все решается и определяется обстоятельствами; там, где остается только атака, осторожность становится отвагой и отвага осторожностью; остановиться нельзя, бежать опасно; значит, надо преследовать неприятеля. Что нам за дело до угрожающего положения русских и их непроходимых лесов? Я презираю все это! Пусть мне только дадут остатки кавалерии и гвардии, и я углублюсь в их леса, брошусь на их батальоны, уничтожу все и снова открою армии путь к Калуге!»
Здесь Наполеон, подняв голову, остановил эту горячую речь словами: «Довольно отваги; мы слишком много сделали для славы; теперь время думать только о спасении остатков армии!» Тогда Бессьер, потому ли, что для его гордости было оскорбительно подчиняться Неаполитанскому королю, или потому, что ему хотелось сохранить неприкосновенной гвардейскую кавалерию, которую он образовал, за которую отвечал перед Наполеоном и которая состояла под его начальством, — Бессьер, чувствуя поддержку, осмелился прибавить: «Для подобного предприятия у армии, даже у гвардии нехватит мужества. Уже поговаривают, что, так как повозок мало, теперь раненый победитель останется во власти побежденных; что таким образом всякая рана будет смертельна; итак, за Мюратом последуют неохотно и в каком состоянии? Мы только что убедились в наших силах. А каков неприятель? Разве не видели мы поля вчерашней битвы? А с каким неистовством русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть?» Этот маршал закончил свою речь словом «отступление», которое Наполеон одобрил своим молчанием…
Сегюр, стр. 233–234.
Действия М. И. Kутузова во время отступления армии Наполеона
124
Из записок Р. Вильсона о планах М. И. Кутузова при преследовании армии Наполеона.
… Около 2 часов утра генералы были вновь созваны к Кутузову… Кутузов, сев в средине нашего кружка, коротко объявил нам, что по донесениям, им полученным, он принужден оставить свое намерение защищать позицию перед Малоярославцем и решился отступить за Корицу для защиты Калужской дороги и сообщения с Окой… Начались представления, что подобное движение в такую минуту, при невыгодах темноты и узкого пути отступления, не может быть исполнено без гибельного замешательства, что неприятель, заметив это, без сомнения, будет стараться увеличить наше замешательство нападением, что, если он воспользуется своею выгодой, то все войско подвергнется опасности, а арриергард неизбежной гибели. На усиленное представление мною этих соображений фельдмаршал отвечал: «Не нуждаюсь в ваших возражениях; предпочитаю пропустить неприятеля по золотому мосту, как вы говорите, чем получить от него затылочный удар».
R. Wilson, стр. 233–234.
125
Из «Дневника партизанских действий» Д. В. Давыдова об отношении М. И. Кутузова к партизанской войне.
… Я догнал 1 ноября на походе колонну ген. Дохтурова и гр. Маркова, которые в то время заезжали в какой-то господский дом для привала. Намереваясь дать вскоре отдых партии моей, я указал Храповицкому на ближнюю деревню и приказал ему остановиться в ней часа на два. Я сам заехал к ген. Дохтурову, пригласившему меня на походный завтрак. Не прошло четверти часа времени, как Храповицкий прислал мне казака с известием, что светлейший меня требует к себе. Я никак не полагал столкнуться с главною квартирою в этом направлении, но так как заняться туалетом было некогда, я сел на коня и явился немедленно к фельдмаршалу. Я нашел его в избе. Перед ним стояли Храповицкий и кн. Кудашев. Увидя меня, светлейший подозвал к себе и сказал: «Я еще лично не знаком с тобою, но прежде знакомства хочу поблагодарить тебя за твою службу». Он обнял меня и прибавил: «Удачные опыты твои доказали мне пользу партизанской войны, которая нанесла, наносит и нанесет неприятелю много вреда». Я, пользуясь ласковым его приемом, просил извинения в том, что осмелился предстать пред ним в мужицкой моей одежде. Он отвечал мне: «В народной войне это необходимо, действуй, как ты действуешь головою и сердцем; мне нужды нет, что одна покрыта шапкой, а не кивером, а другое бьется под армяком, а не под мундиром. Всему есть время, и ты! будешь в башмаках на придворных балах». Еще светлейший полчаса говорил со мною, расспрашивал меня о способах, мною употребленных для образования сельского ополчения, об опасностях, в каких я находился, о мнении моем на счет партизанского действия и прочем…
Давыдов, стр. 105–106.
126
Из записок И. С. Жиркевнча о беседе М. И. Кутузова с солдатами Семеновского полка под Красным.
3 ноября мы подошли к Красному. Тут, после сильных морозов, начавшихся от Вязьмы и продолжавшихся дней 10, сделалась сильная оттепель. На дневке вечером, часу в пятом, Кутузов, объезжая бивуаки, подъехал к Семеновскому полку. За ним ехало человек 5 генералов, в числе которых были принц Александр Виртембергский, Опперман и Лавров, а позади них 7 человек конногвардейцев везли отбитые у неприятеля знамена.
«Здравствуйте, молодцы-семеновцы! — закричал Кутузов. — Поздравляю вас с новою победою над неприятелем. Вот и гостинцы везу вам. Эй, кирасиры! Нагните орлы пониже! Пускай кланяются молодцам. Матвей Иванович Платов доносит мне, что сегодня взял 115 пушек и сколько-то генералов. Не помнишь ли ты, Опперман, сколько именно?» Опперман отвечал: «15». «Слышите ли, мои друзья, 15, т. е. 15 генералов? Ну, если бы у нас взяли столько, то остальных сколько бы осталось. Вот, братцы, пушки пересчитать можно на месте, да и тут не верится; а в Питере скажут: «хвастают!».
Затем Кутузов подъехал к палатке ген. Лаврова, командовавшего в то время 1-й гвардейской пехотной дивизией и расположившегося за Семеновским полком. Кутузов и прочие генералы сошли с лошадей и приготовились пить чай у Лаврова. Тут же кирасиры сошли с лошадей, стали в кружок и составили из знамен навес, вроде шатра. Кто-то из офицеров, подойдя к знаменам, стал читать надписи на одном из них вслух все те сражения, в которых отличался тот полк, которому принадлежало знамя, и в числе прочих побед прочел: «Аустерлиц». «Что там, — спросил Кутузов, — Аустерлиц? Да, правда! Жарко было и под Аустерлицем. Но омываю руки мои пред всем войском: неповинны они в крови аустерлицкой. Вот, хотя бы и теперь, к слову, не далее как вчера, я получил выговор за то, что капитанам гвардейских полков За Бородинское сражение дал бриллиантовые кресты в награду. Говорят, что бриллианты-принадлежность кабинета и что я нарушаю предоставленное мне право. Правда, и в этом я без вины виноват. Но ежели по совести разобрать, то теперь каждый, не только старый солдат, но даже и последний ратник столько заслужили, что осыпь их алмазами, то они все еще не будут достаточно награждены. Ну, да что и говорить! Истинная награда не в крестах или алмазах, а просто в совести нашей. Вот здесь кстати я расскажу о дошедшей мне награде. После взятия Измаила я получил звезду св. Георгия; тогда эта награда была в большой чести. Я думаю, здесь есть еще люди, которые помнят молодого Кутузова (тут Кутузов вздернул нос кверху). Нет? Ну, после! Когда мне матушка-царица приказала прибыть в Царское Село к себе, я поспешил выполнить ее приказание — поехал. Приезжаю в Царское. Прием мне был назначен парадный. Я вхожу в залу в одну, в другую, все смотрят на меня, я ни на кого и смотреть не хочу. Иду себе и думаю, что у меня Георгий на груди. Дохожу до кабинета, отворяются двери; что со мною сталось! И теперь еще не опомнюсь! Я забыл и Георгия и то, что я Кутузов. Я ничего не видел, кроме небесных, голубых очей, кроме царского взора Екатерины. Вот была награда!» И с чувством, постепенно понижая голос, Кутузов приостановился — и. все кругом его молчало. Потом весь этот рассказ он повторил на французском языке принцу Александру Виртембергскому, видимо, с целью, чтобы от него перешло это выше — в Петербурге. Тут один из офицеров Семеновского полка сказал громко: «Не правда ли, как эта сцена походит на сцену из трагедии «Дмитрий Донской» (трагедия Озерова)?»
