чем я его настигну, он не успевал, поэтому свернул налево и помчался к темному устью подъездной дорожки столь сноровисто, что полы его верблюжьего пальто вздыбились морскими волнами. Я же рванул вдогонку.
Дорожка была глинистая, мокрая, скользкая, и бегство давалось ему нелегко. Он поскользнулся, чуть не упал, и я нагнал его и был уже у него за спиной, но тут он развернулся, и я услышал щелчок выкидного ножа и увидел, как сверкнуло проворное лезвие. Он пригнулся, выставил нож, но я без остановки налетел на него.
Такого бандит не ожидал – почти любой, завидев блеск стали, встанет как вкопанный. Хотел пырнуть меня в живот и ударил снизу вверх, но уже устал, выдохся, и выпад получился скучный. Я блокировал его запястьем, одновременно с тем зацепил болевую точку на предплечье, нож вывалился у него из руки, и он швырнул его через бедро. Потом тяжело упал на спину, и, хотя грязь смягчила падение, я добавил ему неудобств: наступил на живот коленом, вложив в этот выпад все двести десять фунтов живого веса, и услышал громкий свист, с которым из неприятельских легких вышли остатки воздуха, после чего он, разевая рот в попытке продышаться, свернулся в позу эмбриона, а я перевернул его лицом вниз. Красивую кепку он уже потерял, благодаря чему я выяснил, что у него густая шевелюра – черная, но подернутая седыми прядями, – и я немедленно набрал полную пригоршню этой растительности. А потом уселся врагу на плечи, вдавил его лицо в желтую грязь, да поглубже, и завел непринужденный разговор:
– Терпеть такого не могу, когда мальчики девочек обижают…
Но продолжить не успел, потому что за спиной у меня ожил двигатель «триумфа». Сверкнули фары и, описав широкую дугу, осветили узенький подъезд.
Я и без того знал, что не вырубил блондина как следует – торопился и сделал дело кое-как, сикось-накось, – а потому бросил противника в грязи и метнулся к началу дорожки. Покрышки «триумфа» скрипнули по мощенке двора, автомобиль скакнул вперед, заодно ослепив меня фарами, и забуксовал, съехав на размытую дорожку, но водитель справился с заносом, нашел колею и устремился прямо на меня.
Я упал ничком и откатился в холодный ил тесной дренажной канавы, отводившей воду на ту сторону долговязой живой изгороди.
«Триумф», зацепив кусты, слегка сбился с курса, левые колеса опасно скользнули по каменной отмостке в нескольких дюймах от моего лица, осыпав меня дождем хворостинок и комочков грязи. Потом машина промчалась мимо, но остановилась, поравнявшись со стоявшим на коленях человеком в перепачканном пальто из верблюжьей шерсти – тот расторопно втиснулся на пассажирское сиденье; и когда я выполз из канавы и бросился к спорткару, «триумф» взревел, брызнул глиной из-под задних колес и сорвался с места. Тщетно я преследовал его, он набрал скорость и умчался вверх по склону.
Я отказался от затеи с погоней, развернулся и снова побежал к дому, нащупывая в промокшем кармане брюк ключи от «крайслера», пока не понял, что оставил их на столе в комнате Джимми.
Растрепанная Шерри в испорченном свитере – один рукав на месте, другой нет – стояла у кухонного косяка, прижимая опаленную руку к груди.
– Гарри, я хотела его остановить, – выдохнула она, – но не удержала…
– Сильно обожглись? – При виде ее страданий я тут же передумал гнаться за «триумфом».
– Слегка поджарилась.
– Отвезу вас к врачу.
– Нет, незачем, – улыбнулась она, но из-за боли улыбка вышла кривенькой.
Я сходил в комнату Джимми, порылся в походной аптечке и принес долоксен – от боли, и могадон – для сна.
– Обойдусь, – заупрямилась Шерри.
– Что, зажать вам нос, чтобы проглотили?
Она усмехнулась, помотала головой, выпила таблетки и посоветовала:
– Примите ванну, вы насквозь промокли.
Тут-то я и понял, что и правда промок, а еще замерз. Когда после ванны вернулся, распаренный, на кухню, Шерри уже повело от лекарств, но она сварила нам кофе и добавила ему крепости двумя-тремя каплями виски. Усевшись друг напротив друга, мы стали прихлебывать из чашек.
– Что им было надо? – спросил я. – Что говорили?
– Думали, мне известно, зачем Джимми отправился на Сент-Мэри. Хотели, чтобы я рассказала.
Я покрутил эту информацию в голове. Что-то тут не сходилось, и меня это встревожило.
– Наверное… – Голос ее дрогнул. Она хотела встать, но покачнулась. – Ого! Что вы мне дали?
Невзирая на слабые возражения, я взял Шерри на руки, отнес в ее комнату – по-девчачьи безвкусную, с обоями в розочку, – уложил на кровать, разул и накрыл лоскутным одеялом.
Она вздохнула, закрыла глаза и прошептала:
– Пожалуй, не буду вас прогонять. От вас столько пользы…
Воодушевленный этим признанием, я присел на краешек матраса и стал убаюкивать ее, расправил ей волосы, убрал пряди за уши, погладил по высокому лбу, и на ощупь ее кожа была как теплый бархат. Через минуту Шерри уже спала. Я выключил свет и хотел было уйти, но потом одумался.
Стащил ботинки и заполз под одеяло. Во сне она самым естественным образом перекатилась в мои объятия, и я прижал ее к себе – крепко и с удовольствием, – а потом тоже уснул.
Проснулся на рассвете. Она уткнулась носом мне в шею, обняла меня рукой, закинула на меня ногу, и ее мягкие волосы щекотали мне лицо.
Стараясь не разбудить ее, я осторожно высвободился, поцеловал ее в лоб, забрал ботинки и ушел к себе в комнату. Меня распирало от целомудренной гордости: впервые в жизни я провел целую ночь в объятиях красивой женщины, не развлекаясь ничем, кроме сна.
Письмо лежало на журнальном столике Джимми – там, где я его оставил, – и я перечитал его, а потом отправился в ванную. Пока брился, мне не давала покоя загадочная надпись на полях: «Б. Муз. E. 6914(8)».
Дождь снова перестал, и тучи уже растягивало, когда я спустился во двор, чтобы обследовать место вечернего побоища. Нож валялся в грязи. Я поднял его и выбросил за живую изгородь, а потом вернулся на кухню, громко топая и потирая руки от холода.
Шерри уже готовила завтрак.
– Как пальцы?
– Болят, – призналась она.
– По пути в Лондон заедем к врачу.
– Почему вы решили, что я поеду в Лондон? – осторожно спросила она, намазывая тост маслом.
– По двум причинам. Во-первых, здесь вам оставаться нельзя, ведь волки непременно вернутся. – (Она бросила на меня острый взгляд, но промолчала.) – Во-вторых, вы обещали помочь, а следы ведут в Лондон.
Мои слова ее не убедили, поэтому за завтраком я предъявил ей письмо, найденное в скоросшивателе Джимми.
– Не вижу связи, –
