— Рыжий пригодится, но матросов мне не давай, не люблю командовать чужими, — сказал Китар. — Мне хватает и своих. Ладно, поищу еще, поспрашиваю.
— Возьми и моих. Чего ты хочешь, чтобы твои начали ныть — мол, за ребят Броррока все делают, а их капитан бегает будто мальчик на посылках?
— Может, ты и прав. Ладно, дай парочку.
Китар искал и расспрашивал до самого вечера.
Моряки побывали в нескольких селениях и даже вытащили из притворявшейся лесом кучки деревьев обезумевшего от страха рыбака, который просидел там несколько дней, питаясь листьями, однако так ничего и не узнали. После захода солнца разочарованный и уставший армектанец бесцеремонно разбудил Броррока, который, правда, вставал очень рано, но еще раньше ложился спать.
— Никакого у вас уважения к старшим нет, чтоб меня освежевали! — злился Броррок, с немалым трудом садясь на постели и прикрывая глаза от света фонаря, покачивавшегося в мускулистой руке Китара. — Когда я был молод…
— …то не испытывал уважения ни к кому, поскольку никого еще на свете не было, один ты. — Китар поставил фонарь на стол и уселся в капитанское кресло. — Но мне куда тяжелее. Вот ведь говно! Никто ничего не знает.
— О, Китар, не выражайся столь грубо! — совершенно искренне возмутился Броррок. — Есть у меня, видишь ли, привычка сквернословить, и я с ней постоянно, сто тысяч… постоянно борюсь. Но речь должна быть приличной. А ты сказал «говно».
— А как прилично называется говно? Я понятия не имею.
— Помет.
— Помет — это у чаек, а то, что я узнал, — одно говно! — Китар наконец потерял терпение. — Здесь остались какие-то старые жабы, толпа ревущих от голода недоносков да, может, с десяток мужиков, и все обосравшиеся со страху. Женщины ни одной, всех позабирали, а те, что остались, уже воняют. Правда, одну я нашел, уродина и вот с таким животом, видимо, им даже дотронуться до нее было противно. Прекрасная Риди хуже самой черной заразы, жизнь на этот остров вернется лет через сто. Куда идем, братец? Это ты командуешь эскадрой, не я.
Броррок никак не мог быть братцем Китара. Ни одному мужчине на свете не хватило бы мужской силы на столь долгое время, чтобы дать жизнь одному и другому. И ни одна женщина не могла зачать сыновей с промежутком в шестьдесят с лишним лет.
— Тот управляющий точно ничего не знает?
— Нет. Я приказал его повесить, но он все равно ничего не сказал.
— Но его повесили?
— Какое там, я его просто пугал. Не повесили.
— Нехорошо. Зачем кому-то знать, о чем мы его спрашивали?
— Если хочешь, сам его повесь.
— Что, боишься немного Слепого?
— Я ничего не имею против Раладана. И мне нужен его порт.
— Пусть будет так. В таком случае, мой мальчик, мы идем в Громбелард.
— Это же на краю света.
— Да что ты… Немногим дальше, чем до твоего Армекта.
Китар ткнул пальцем за спину:
— На «Колыбели» у меня есть карты, я велю их прислать, перерисуешь себе. Громбелард — значит, Лонд, поскольку других портов там нет. До Лонда втрое дальше, чем до «моего Армекта».
— Хорошо, хорошо… Но, видишь ли, ничего лучше мне не придумать. Тюлениха уже была в Лонде, года два назад. Ее банда с «Гнилого… тьфу!., трупа» сожгла в Лонде целый район…
— Я слышал, все слышали.
— Она была там с посланником, со старым Таменатом.
— И что с того?
— Ничего, — согласился старик. — Но это все, что приходит мне в голову. Когда-то у нее были некие дела в Лонде, и она была там вместе с посланником. Теперь за ней охотятся… в общем, посланники. Может, одно как-то связано с другим? Они сказали, будто она что-то у них украла, и речь идет о том, чтобы она не крала дальше. Где можно что-то украсть у посланников? В Громбеларде. А она, как мне кажется, была там однажды. Именно в Лонде. Куда нам и следует отправиться, сто тысяч шлюх.
Китара его слова, похоже, не слишком убедили.
— Ладно, пусть так, — все же сказал он и встал с кресла, ибо дела обстояли так, что благодаря договору с Брорроком он уже приобрел немалое состояние за самую простую работу во всей его жизни и должен был получить еще столько же (старый хитрец не любил платить вперед). — У нас есть договор — я с тобой, пока ты не найдешь Слепую Тюлениху Риди. А когда найдешь, я забираю свое золото и смотрю, что дальше. Если договоритесь — можем снова что-то обсуждать, я с радостью заработаю еще немного, лишь бы за что-то умное. Не договоритесь — меня больше нет.
— Если только эта грязная Тюлениха не накинется на нас ни с того ни с сего! — напомнил Броррок.
— Если только, братец, — кивнул Китар и вышел.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Три парусника
9
В трюме кончилась водка. Последнюю бочку, оставленную на черный день, Мевев держал возле своей койки, даже чуть ли не спал, положив на нее голову. Оставалось еще благородное красное вино, но — терпкое и противное, к тому же слабое — оно было по вкусу только капитанше; команда пила эту жидкость с неописуемым отвращением. Тем не менее парни из вахты на палубе, которым вина не дали — поскольку хотя бы полтора десятка трезвых на корабле должно было оставаться, — с завистью и даже с ненавистью взирали на счастливых дружков, которые пели, плясали и развлекались с девушками. Во время боевого похода каждому полагалась кружка водки ежедневно, однако возлияния были редкостью; капитанша позволяла выпить самое большее раз в неделю — так что иссушенные моряцкие глотки требовали выпивки. На крайний случай могло сойти и вино.
Качало не слишком сильно. В просторной каюте под кормовой надстройкой, где кроме капитанши жили только ее офицеры, развлекалось начальство, к которому причислялись также комендант Гарды и командиры стрелковых и абордажных отрядов, — однако двери были широко открыты, и любой моряк мог выпить с командованием; прогоняли только полностью нетрезвых, бормотавших неведомо что. Сайл, второй помощник, которому в этот день выпало командовать, не пил, однако его считали странным чудаком, который мог пить или не пить, но физиономия его оставалась столь же невыразительной. Мевев, который, выпив, становился еще молчаливее обычного, крепко держался за стол, укоризненно глядя покрасневшими глазами на шумно кричавшую капитаншу. Потяжелевшая Тюлениха, одежда на которой трещала по швам под напором набухшей груди и раздутого живота, полулежала на койке, опершись спиной о стену, и то ругалась, то визжала, извиваясь и пытаясь пнуть подчиненных, державших ее за широко расставленные прижатые к стене руки. Можно было подумать, что она пытается вырваться — но на самом деле она этого не хотела. Пошатываясь, с тяжелым молотком в руке к ней приближался сосредоточенный и бледный (поскольку его только что стошнило) командир Гарды Неллс, который когда-то был помощником палача и потому чуть ли не единственный мог справиться с припадками капитанши. Увидев Неллса, из руки которого выпал молоток, Тюлениха завопила столь пронзительно, что заломило уши; неведомо каким чудом Мевев уловил в этом крике приказ:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
