быстрому, – неожиданно ласково сказал человек. – Дело простое, что нам с тобой его мусолить. Раньше кончим, суд на доследование не вернет, быстрей на зоне отдыхать будешь. А то тут, на киче, какая тебе радость? Ни шамовки толковой, ни солнышка, ни кайфа. Я вот тебе плиту сушняка принес, курево обеспечим без проблем, а?..
– Простите, я вас не вполне понимаю, – на сей раз профессор поостерегся вставать. – Что вы имеете в виду? И почему вы используете такую странную терминологию?
– Ты что, падла, – сурово наклонился к нему человек, – косить вздумал?! Со мной такие номера не проходят. По кандею соскучился? Сейчас оформим на полную катушку. И основание есть, в камере-то бузил. Колись сука, не тяни вола. Мне всего-то знать надо, когда угнал машину и что еще натворил. Дело твое и без сознанки мертвяк, клиент-то коньки сегодня утром отбросил. Так что по полной раскрутке пойдешь, так или иначе. Но, сам понимаешь, – голос его опять стал доверительно-ласковым, – все надо оформить протоколами, культурно. Заодно есть еще дельце малое, на полсрока твоего тянет, все равно по поглощению большим меньшего пойдешь. А за дело кайф будет. Ты сейчас как, на игле? Или уже спрыгнул?
– Коллега, – попытался прижать руки к груди профессор,– я искренне рад бы вам помочь, но я совершенно...– Прижать руки к груди не удалось, так как они были за спиной в жестких наручниках. Кольцо наручников, облегающее запястье, имело зловещую тенденцию от рывков автоматически сжиматься. Рывков профессор сделал уже достаточно, поэтому кисти его занемели, а боль в запястьях добиралась до сердца. – Да снимите вы их, черт побери! – совершенно в не свойственной ему манере рявкнул профессор.
Человек за столом воссиял улыбкой.
– Совсем другой разговор. Наручники, как я понимаю, жмут немного. Оно, конечно, отрастил грабли-то... Сейчас вызову охрану, снимем. И протокольчик подпишем. Рад, что ты, Гоша, за ум берешься. Да и чего тебе в несознанку идти, когда только за наезд со смертельным ты меньше двенадцати пасок не получишь. У тебя какая ходка-то? Так, седьмая. Да, тут и на пятнашку раскрутиться можно.
Профессор, поглощенный усиливающейся болью, тупо смотрел вперед. Он не мог ни говорить, ни думать. Состояние его было предшоковым.
***
(Позволю себе вмешаться. Глава эта близится к завершению, все вскоре вполне разрешится, так что позволю. Я вот что хотел сказать. Автор обычно отождествляет себя с героем. Толстой, говорят, бросив Анну под поезд, долго расстраивался, болел даже, плакал. А теперь представьте, каково это – отождествлять себя с Дормидоном Исааковичем в сложившейся ситуации...)
А профессор в это время находится в новом помещении. Это бетонный стакан с бетонным же полом, тут нельзя ни сесть по-человечески, ни, тем более, лечь. Можно стоять, полусогнувшись. Стоять, когда твои руки скованы за спиной, неприятно.
Тем не менее, профессор пытается думать. Для него уже абсолютно ясно, что доставшееся ему тело некоего Гоши, имеет только одно положительное качество – отменное здоровье. Вернее, два положительных качества – здоровье и отсутствие геморроя. В остальном же это тело сулит ему многие неприятности.
Из дальнейших выкриков человека за столом профессор составил небольшой реестр грехов Гошиного тела. Насторожил его грех последний, Гоша где-то угнал самосвал, на котором врезался в легковую машину "Жигули", водитель "Жигулей" умер. Фотографии искалеченных "Жигулей" и их водителя были профессору продемонстрированы. Если бы не одуряющая боль в руках, Дормидон Исаакович взвыл бы, как раненый слон. На фотографии он опознал себя. И, если верить следователю, Дормидон Исаакович Брикман скончался сегодня утром в реанимационном отделении областной клиники.
Бойкое сознание профессора в момент аварии чудесным образом переместилось в тело его убийцы, бандита Гоши, для которого тюрьма – дом родной. Переместилось, вытеснив всякое знание о старом хозяине. Некая самостоятельность рук и прочих членов была всего лишь остаточной памятью тела, своеобразным динамическим стереотипом, чисто рефлекторной памятью спинного мозга.
Все это было абсолютно ненаучно, бессмысленно, абсурдно, но это было, о чем мрачно свидетельствовали наручники, бетонные стены тюремного карцера, следователь за канцелярским столом, люди в форме с длинными дубинками. Тюрьма не вполне соответствовала профессорскому представлению о ней, но факты подтверждали ее реальность.
Профессор понимал, что пытаться настаивать на идентификации его в качестве Брикмана Д.И. бессмысленно. Его просто не станут слушать, полагая, что хитрый Гоша симулирует сумасшествие, "косит" на языке тюрьмы. (Профессор уже начал осваивать непривычную терминологию, память отложила в закоулке мозга небольшой словарик: косит – симулирует, сушняк – заварка чая, кандей – нехорошее помещение в тюрьме, содержанием в котором наказывают ослушников.)
Но вот линию поведения профессор пока еще не выработал. Признать себя Гошей, которого, похоже, знают тут и заключенные, и надзиратели, – попасть в неловкое положение при встрече со знакомыми. А при грубости здешних нравов подобная встреча может привести к результатам непредсказуемым и явно отрицательным. Утверждать, что он профессор Брикман? Тоже неэффективно.
К моменту появления надзирателей профессор решил проявлять симптомы полной амнезии – потери памяти с частичным замещением личности Гоши личностью другого человека. Решить это было легко, выполнить – сложнее. И если бы звериное Гошино тело и умный спинной мозг – основной мозг старого хозяина,– не вмешивались в ситуациях экстремальных, профессора ждало бы много разочарований и неприятностей. Но судьба была милостива к Дормидону Исааковичу. она выбрала ему столь же приспособленное к внешней среде тело, как бы выбрало в море тело дельфина, а в саване – гепарда. Гоша в местах лишения свободы был и дельфином, и гепардом, и Гошей по кличке Бармалей. Эту оригинальную кличку профессору еще предстояло узнать.
[1] Синоним демона. Извергов часто зовут по-семейному – извращенец. Иногда – изуверами. Более подробно про них можно прочесть в научных «Мифах» Роберта Лин Асприна
[2] Как и было обещано в первых главах
[3] А это тяжелое испытание для бессмертных
[4] Характерно, что мы описываем в основном беседы именно хилых. У читателей этой, безусловно правдивой, повести может возникнуть вопрос – а что же молчат высшие представители древней нечистой расы? Они общаются телепатически, образами и сжатыми символами, поэтому передать письменно все многообразие их бесед почти невозможно. К тому же, они нам почти неизвестны в человеческом образе, они всегда остаются как бы «за кадром». Приходится ограничиваться рассказами о самых примитивных представителях, которые на виду и срослись с человеческим телом.
[5] Работник мэрии. Сравни: работник думы - думак
[6] Возможно, я приохотил его к писательскому труду? Или скучно ему стало?
