Читаем без скачивания Мы из Тайной канцелярии - Дмитрий Дашко

Но Вырви Глаз так просто не сдавался, очухался и снова попытался дать дёру. Тут уже проявил себя Иван. Я так и не понял, что он сделал, но наш «груз» как подменили: тот стих и перестал дёргаться. Небось братишка применил к нему какой-нибудь приёмчик из арсенала русских «ниндзя». С Вани станется. Не знаю, кто его готовил раньше, но парнишка изумлял меня неоднократно. Конечно, не супермен, однако за себя постоять может, несмотря на хлипкие внешние кондиции.

Памятуя о промашке с Карташовым, которого перед самым допросом зарезала таинственная монахиня, мы не стали тянуть кота за хвост и прочие телесные атрибуты. Взяли субчика под далеко не белые руки и поволокли в пытошную.

Максимка Окунев, палач опытный и справный, далеко не отлучался и всегда держал инструмент наготове. Признаюсь, у меня при виде его «арсенала» невольно подкашивались ноги и начинался нервный тик. Я, конечно, человек неподготовленный, из относительно тихого мирного двадцать первого века, но поверьте, на других все эти орудия пыток действовали не менее устрашающе.

Мы даже не успели приладить к дыбе Вырви Глаза, как почуяли исходящий от него неприятный тяжёлый запах испражнений. «Клофелинщик» не выдержал и обделался прямо в штаны, ну да не мне его винить. Тут любой не выдержит, даже злодей заскорузлый.

Вырви Глаз злодеем был первостатейным, а вот должным куражом природа его обделила.

— Я всё, всё расскажу! Токмо не трогайте! — заверещал он на удивление писклявым, словно у кастрата (Иван перестарался?), голосом.

Максимка вопросительно уставился на меня:

— Ушакова ждать будем аль сами начнём?

— Справимся, — рубанул Хрипунов. — Вызнаем что да как, опосля ему доложимся со всем почтением. Вань…

Предок посмотрел на Хрипунова, а тот велел:

— За стол садись, бумаги писать будешь.

— Я?! — обиделся Иван на то, что ему не доверяют самую главную работу. — Почему снова я?! Пусть другой протоколы пишет.

— Ты это… кончай со мной спорить. Садись и пиши, — распорядился Хрипунов.

Он обратился ко мне, должно быть, что-то почуяв:

— Ты штоль допрашивать будешь?

Я важно кивнул. Иван обиженно засопел, но спорить больше не стал, обложился бумагами, достал письменные приборы и вопросительно поднял глаза.

— Зачинай, — разрешил Хрипунов. — Ты не боись. Ежли что не так сделаешь, я поправлю.

— Договорились.

Набрав полную грудь воздуха, я не сдержался и выпалил Вырви Глазу то, что мучало меня во время сумасшедшей гонки.

— Давай, гадёныш, рассказывай, что знаешь о пропавшем сокровище короля Сигизмунда, и каким боком тут замешаны Трубецкие?!

Услышав вопрос, удивлённый палач едва не уронил на ногу тяжеленые раскалённые клещи, а Хрипунов и Турицын открыли рты, да так и застыли соляными столбами.

Мои слова ошеломили даже пристроенного к дыбе, но ещё не вздёрнутого Лёшку «клофелинщика». Тот ожидал чего угодно, но явно не этого вопроса.

Картина была ещё та! Упиваясь произведённым впечатлением, я гордо усмехнулся и снова спросил:

— Ну, чего стесняешься?! Тут все свои. Так что расслабься и выкладывай как на духу: где сокровища Сигизмунда и при чём тут Трубецкие?!

Глава 29

Дальше Хрипунов взял допрос в свои руки. Услуги Окунева больше не понадобились, но его грозный вид: зверская ухмылка, сурово сведённые брови, хмурый взгляд, кожаный фартук с бурыми пятнами, служили великолепным стимулом и развязывали язык не хуже «сыворотки правды». Да и сама обстановка пыточной вызывала ужас. Стоило только посмотреть на развешанные по стенке кнуты, кошки, шелепы, вдохнуть полный миазмов воздух, обратить внимание на кровавые разводы на полу — их не вытирали нарочно. У меня самого голова плыла, чего говорить о том, кого собирались допрашивать.

На Алехана напало недержание речи в острой форме. Приступ был бурный и неконтролируемый.

«Клиент» поплыл, «кололся» без наводящих вопросов, долго и многословно рассказывал обо всём, что нужно и не нужно. Знай записывай.

Здесь нет ушлых крючкотворов-адвокатов, никто не давил на нас за то, что мы не зачитали гадёнышу его права в полном объёме, никто не позволял сделать арестованному хотя бы один звонок. Не было землячества, готового по первому свистку обложить «полицейский участок» и надавить на «копов»: подкупить, запугать, организовать «сигнал» сверху.

Перо в руках Ивана мелькало, исписанные страницы укладывались в стремительно росшую стопочку. Вырви Глаз сдавал всех, делал это охотно и по доброй воле, а мы заботились, чтобы его красноречие не иссякло, направляя бурлящий поток признаний в нужное русло то «добрым» словом, то «добрым» взглядом.

Вырви Глаз оказался ценным «клиентом». Не будучи крупной шишкой в криминальном мире столицы, он, тем не менее, пересекался с огромным количеством преступников всех мастей и не думал в том запираться. В итоге мы получили полный расклад уголовного мира Санкт-Петербурга — хоть сейчас вызывай Чиркова со всем его Сыскным приказом и арестантскими каретами. Но до главного добрались не сразу. Вырви Глаз оставил этот рассказ на десерт.

Речь Алехана была своеобразной, он перемежал привычные слова «музыкой» — уже к тому времени появившимся и начавшим развиваться блатным жаргоном. Тогда мы останавливали его и просили пояснить.

Здешний воровской язык существенно отличался от той фени, которой «ботали» в моё время. В него пока не вошли специфические словечки из идиша, весьма обогатившие блатной фольклор. Зато не раз и не два проскальзывали явные отсылке к немецкому — преступники тоже бывают полиглотами.

Когда Иван устал писать, его тут же сменил Турицын. Мы не собирались давать преступнику передышки. Вдруг опомнится и что-то с собой сделает? Окунев рассказывал, что на одном из допросов его «пациент» нарочно откусил себе язык, чтобы не оговорить себя и других. Закончилось всё печально, допрашиваемый умер, а палачу влетело по первое число: Ушаков мало того что покрыл трёхэтажным матом, так ещё и оштрафовал на кругленькую сумму. Для канцеляристов последнее наказание было самым существенным.

Пока Вырви Глаз «пел», а Иван отдыхал от письменных трудов, я потихоньку перекачивал ему поток информации, благодаря которому и пришёл к выводу насчёт клада короля Сигизмунда.

В первую очередь на эту мысль меня натолкнуло начертанное умирающим поляком слово «waza». Ещё с прошлой жизни у меня остались смутные ассоциации с ним. Потом я вспомнил: Ваза — довольно известная королевская династия, которая отметилась даже на Руси. Пусть я не профессиональный историк, однако массовые торжества по случаю изгнания поляков из Москвы в 1612 году, а особенно скоропалительно найденная замена празднику седьмого ноября, не могли не отложиться в памяти. Так что я обладал пусть неполными и обрывочными, но всё же знаниями.

Это случилось в Смутное время. Тридцатитысячная армия польского короля Сигизмунда из династии Ваза вторглась в Россию. Но на пути интервентов встал город Смоленск, под стенами которого вельможные паны застряли на полтора года. Однако небольшой отряд отделился от основных сил, двинулся на Москву и разбил войска Василия Шуйского. Часть бояр с радостью поддержала иноземных захватчиков, считая, что это поможет усмирить Смуту.

Но всё произошло с точностью до наоборот: Смута разгорелась с новой силой.

В 1611-м году Москва была захвачена и разграблена интернациональным сбродом, в котором одну из первых скрипок играли поляки. Они опустошили царскую казну, «взяли всю утварь наших древних венценосцев, их короны, жезлы, сосуды, одежды богатые, чтобы послать к Сигизмунду… сдирали с икон оклады, делили золото, серебро, жемчуг, камни и ткани драгоценные».[18]

Награбленного добра хватило на девять с лишним сотен подвод. Если хотя бы ориентировочно прикинуть вес груза да перемножить на деньги — выйдет астрономическая сумма. Вся обильная добыча покинула пределы Москвы и двинулась к Можайску. А вот что приключилось дальше, неизвестно до сих пор. Обоз, а вероятнее всего несколько обозов, не добрались до места назначения.

Зато в народ пошли гулять так называемые кладовые записи короля Сигизмунда, в котором сообщалось, что все сокровища были припрятаны в русской земле, а невольные свидетели перебиты. Сам клад с той поры стал не менее легендарным, чем пресловутое золото Колчака. Его ищут уже не одну сотню лет, кое-что даже находят, но это так… капля в море.

От Алехана мы услышали новую интересную версию тех событий. Заодно прояснилась роль Трубецких в этом весьма запутанном деле.

Прадед князя Никиты Юрьевича в те далёкие времена открыто перешёл на сторону польских интервентов, даже сменил православную веру на католичество. Звали его Юрием Никитичем (хотя, став католиком, он перекрестился в Юрия-Вигунда-Иеронима). Он представлял боярскую партию, желавшую посадить на престол Руси польского королевича Владислава, сына Сигизмунда III из династии Ваза и входил в число доверенных людей, которые знали о готовившемся обозе с сокровищами.