вызова? Но звонок-то заливается! И только тут она поняла, что к телефону звонок не имеет никакого отношения, заливистая трель доносится из бело-розовой пены буйно цветущих яблонь – пожилых, кряжистых, таких массивных, что решетчатой ограды за ними и не разглядеть.
Школа!
Точно. Сегодня же последний звонок, Майка на днях рассказывала – очень смешно – как ее уговаривали «поработать символом». Ибо полагается, чтобы оный символ таскал на плече один из выпускников, а большинство первоклассниц у них – отнюдь не дюймовочки. То ли акселерация, то ли детей просто перекармливают, подумала Арина.
– И чего бы тебе не позвенеть в колокольчик?
– Да ладно – колокольчик! Они говорят, надо белый фартук, белые гольфы и белые банты. Такие, знаешь, с полголовы.
Племяшка покрутила коротко стрижеными кудряшками – отращивать локоны она отказывалась категорически, как ни уговаривала ее бабушка. Впрочем, Елизавете Владимировне сейчас было, к счастью, не до превращения внучки в маленькую принцессу.
– Ну ты ж не наголо бритая, можно и бант прицепить.
– Вот еще! Можно подумать, на мне свет клином сошелся.
– И чем дело кончилось?
– Милку выбрали.
– Милку? Это не та, что зимой тебе гадости подстраивала?
– Ага.
– И тебе не обидно?
– Чего обидно-то? Я сама им сказала: Милку возьмите, у нее ресницы километровые. Она теперь всем докладывает, что ей под это дело новые туфельки купили – чтоб белые, как же! – и какой-то умопомрачительный фартук, чуть не шелковый, с во-от такими кружевами на плечах.
– И тебе совсем-совсем не хотелось перед всеми покрасоваться?
Майка не задумалась ни на мгновение:
– Арин, ты чего? Вот тебе бы захотелось, чтоб на тебя все пялились?
– Сейчас, пожалуй, нет, а что было в первом классе, я уж и не помню.
– Если бы хотелось, ты бы помнила, – веско подытожила племяшка, ныряя под одеяло. – А я в тебя пошла.
– То есть у феи-крестной ты бы не стала просить бальное платье?
– Может, и стала бы. Вот стукнет мне… пятнадцать лет…
– А сейчас?
– А сейчас лучше скафандр и космический катер.
Булычовскую «Алису» она зачитала чуть не до дыр, и потихоньку осваивала раннего Хайнлайна.
Вспомнив про Майку, Арина улыбнулась, но пошла быстрее, словно убегая от веселой трели. В раскатистом звоне колокольчика не было ничего радостного. Последний звонок… Надо ж для праздника выдумать такое тоскливое название…
* * *
– Идем, идем, моя хорошая, – ласково приговаривала женщина в широкой клетчатой юбке, белой футболке с мультяшными рыбками на груди и перекинутой через плечо тоже клетчатой, только другого рисунка торбой, явно почти пустой.
Могла бы у дочери рюкзак-то и забрать, не переломилась бы, подумала вдруг Арина, удивившись собственному раздражению. Девочка шла неохотно, запинаясь, лиловый школьный ранец с болтающимся на лямке замусоленным плюшевым зайцем висел на одном плече, так что маленькая фигурка все время клонилась набок. Майка совсем другая – эта мысль Арину почему-то обрадовала. Вообще-то на первый взгляд девочка с лиловым рюкзаком была на Майку похожа: каштановые волосы просвечивали на солнце рыжиной, задорный носик усеян веселыми конопушками. Но это у племянницы нос задорный, а у этой, хоть и курносый, и с веснушками, смотрит вниз. И глаза – тоже в землю.
Должно быть, женщина слишком сильно потянула дочь за руку, потому что та прошептала:
– Пусти…
Или… Арине показалось, что по спине хлопнула чья-то невидимая, совершенно ледяная ладонь. Послышалось, или девочка в самом деле прошептала не «пусти», а «пустите»?
И тут она ее узнала!
Не девочку – женщину.
На размытом снимке в Майкином смартфоне та была одета в зеленое, похожее на халат, платье. Но волосы, темно-русые, небрежно схваченные пухлой черной резинкой, те же. И лицо… И сейчас, в реальности, такое же неопределенное, как на том кадре, словно размытое – незапоминающееся, никакое. Но это была она!
Раздумывать было некогда.
Арина быстро – но не резко, чтобы не отпугнуть – подошла к странной парочке и заговорила – тоже быстро-быстро, чтобы не дать опомниться, но мягко, негромко, как Таймыр мурлычет. Еще и улыбочку изобразила – робкую, почти просительную:
– Позвольте, я помогу, вам же понадобится поддержка, вы ее нашли, и вам нужна помощь…
Женщина остановилась, но смотрела молча и как будто растерянно. Девочка, даже не попытавшись выдернуть у нее ладошку, тоже остановилась, все так же угрюмо пялясь в землю, в серый трещиноватый асфальт. Да беги же, почти яростно думала Арина, но девочка стояла неподвижно.
Неужели эта клетчатая ее чем-то опоила?
Или даже – Арина ошиблась? И «пустите» ей послышалось? И даже если не послышалось, может, это не мать, а, к примеру, нянька? Вот только девочка явно не из тех, у кого бывают няньки. И клетчатая, вместо того чтоб буркнуть «отвали» или вовсе игнорировать непрошенную собеседницу, остановилась. И словно пытается что-то сообразить.
Арина забормотала еще мягче, еще проникновеннее, чувствуя себя проповедником – из тех, что ходят по квартирам, убеждая граждан «открыть душу» какому-нибудь богу.
– Это чудо, что вам удалось ее найти, настоящее чудо. Но вам же теперь понадобятся всякие документы, без них ведь никак, и может быть, даже приют, то есть защита. И это просто чудо, что я вас увидела, наш фонд «Материнская защита» помогает всем, кому необходимо, наши специалисты…
– Нет у меня денег на специалистов, – буркнула клетчатая и двинулась прочь, потянув девочку за собой.
Да что же это такое!
Арина пошла рядом, продолжая бормотать:
– Какие деньги, что вы! «Материнская защита» (господи, откуда, из каких уголков мозга вылезло это пафосное название!) помогает всем, кому нужна поддержка, у нас и юристы, и даже… ведь некоторым женщинам приходится прятаться…
Мысли неслись стремительно – куда, куда же? Свой район Арина знала наизусть, но тут была чужая территория. Впрочем, кажется, вон там должен быть полицейский участок… И идут они пока в нужном направлении…
– Вы же понимаете, что бумаги все равно потребуются…
Рыжая кирпичная девятиэтажка, вдоль которой они шли, наконец закончилась. И там, в гуще рябин и сирени, синел знакомый типовой прямоугольник! Бинго!
Впрочем, до бинго было еще далеко. Арина принялась осторожно теснить клетчатую. Она уже увидела под синим прямоугольником полуоткрытую неприметную дверь, возле которой курили двое: рыжий мужик в натянутой на могучих плечах полосатой тенниске поверх – ох ты, невезуха, может, не заметит? – форменных штанов и второй, помельче и побледнее.
– Пойдемте, пойдемте, если вы не расскажете правду, опять ничего не получится, но я вам помогу, не бойтесь… – бормотала она, мягко, но настойчиво вынуждая женщину свернуть с дорожки, тянувшейся мимо, на короткое ответвление к вожделенной двери
