Вслух я сказала совсем иное.
– Послушайте, какое имеет значение, почему? Ведь я все равно не свободна. Уже этого достаточно, чтобы вы поняли, что я не могу принять ваше предложение.
– И все-таки, почему вы не хотите? Не можете – это я понял. Но не хотите?
– Луи Мари, вы очень хороший человек. Мы друзья. Мы многое пережили вместе…
Я умолкла, осознав, как беспомощно и бледно звучат мои слова по сравнению с тем, что он чувствует ко мне.
– Друзья! – насмешливо повторил он.
– Разве вы не помогали мне как друг?
– Как друг! Да я люблю вас, я влюблен, как школьник. Если бы вы знали, какая это мука, черт побери, – любить женщину, а вести себя с ней всего лишь как друг!
Его лицо было искажено, словно от мучительной боли. Он скрипнул зубами, с усилием отвернулся, и вдруг резко, порывисто повернулся ко мне, сжал мои руки в своих:
– Черт побери, я сошел с ума. Я веду себя как последняя скотина. Вы вытащили меня с того света, благодаря вам я остался жив, вы так унизились из-за той проклятой бутылки спирта…
– О, пожалуйста, не надо об этом!
– Хорошо. Но как я мог забыть? У меня хватило низости упрекать вас, и за что! За то, что вы так волнуете меня.
– Я никогда не делала этого намеренно.
– Я знаю. Тем гнуснее мои упреки.
Он был так искренне огорчен, что это меня тронуло. Ласково прикасаясь пальцами к его светло-русым волосам, венчавшим голову, склоненную над моими коленями, я произнесла:
– Мой друг, вы ни в чем не виноваты и ничем мне не обязаны. Я спасла вас, но вы тоже сделали для меня немало.
– Забудьте все, что я говорил, – твердил он, не слыша моих слов. – Если бы вы сейчас были оскорблены моим поведением и указали бы мне на дверь, я счел бы это вполне справедливым. Но вы слишком добры, чтобы…
– И я не укажу вам на дверь.
Голос, раздавшийся со двора, напомнил, что лошади уже оседланы и господину де Лескюру надо поторопиться. Я мягко отстранила его. Сейчас это был ребенок, с которым я могла делать все, что захочу. Я впервые видела его таким. Я знала Лескюра бесстрашным, благородным офицером, в одиночку защищавшим от огромной толпы Марию Антуанетту и мужественно отстаивающим каждую пядь двора Тюильри.
– Итак, вы все-таки уезжаете?
Он тряхнул головой, словно приходя в себя и недоумевая по поводу того, что только что происходило. Взгляд синих глаз Лескюра прояснился, он посмотрел на меня почти спокойно.
– Уезжаю ли я?
Маркиз уже был у лестницы и вот-вот должен был скрыться от моих глаз. Но он вернулся, некоторое время молча стоял, словно обдумывая мой вопрос.
– Да, я уезжаю. Но я не поеду далеко, как намеревался.
– Когда вы вернетесь?
– Через несколько часов, уже к вечеру.
4
Я достала большой железный ключ и, оглядываясь, как воровка, вставила его в замочную скважину. Старинный замок натужно заскрипел, но поддался очень легко, и через мгновение я уже переступила порог комнаты. Выглянув еще раз в коридор, я крепко захлопнула за собой дверь и перевела дыхание.
Запах женских духов – вот чем встретила меня комната, в которой одну-единственную ночь перед отъездом в Англию провела графиня де Кризанж. Я снова ощутила себя преступницей, особой весьма невысоких моральных убеждений. Ну и что? Разве я виновата, что эта женщина сама проболталась о письме?
Надо действовать, и как можно скорее. Графиня оставила здесь кое-какие вещи, намереваясь забрать их после возвращения из Англии; среди вещей был саквояж, такой, где обычно хранят бумаги. Я распахнула дверцу шкафа – саквояж был там.
Прежде чем начать свой гнусный обыск, я дрожащими руками зажгла свечу. В комнате было почти темно. Огонек пламени тускло осветил комнату. Я поставила свечу на камин. И тут мне в глаза бросился клочок бумаги, смутно белеющий среди головешек в камине. Я присела и осторожно вытащила его. Какая-то часть бумаги, полусожженная, сразу рассыпалась у меня в руках, а ту часть, что уцелела, я поднесла к свече, чтобы лучше видеть.
И тут у меня на глазах произошло чудо. На чистом, неисписанном листе ясно проступили четкие буквы. Пораженная, я смогла прочесть лишь несколько фраз: «Вы едете к своему дяде и не забудьте встретиться с нашим общим другом Подсолнухом. Выясните, сколько морских птиц обитает у западных берегов. Не мешало бы также узнать, как долго наши враги будут запрещать нам видеться и обмениваться подарками…»
Текст стал меркнуть, но я еще успела заметить в самом углу три буквы – К.О.Б.
Знакомство с Батцем меня научило, что существуют на свете некие симпатические чернила. Вероятно, это тот самый случай. Но все остальное было для меня непонятно. Какой-то глупый текст: Подсолнух, морские птицы… Наверное, это шифровка. Но что означает это К.О.Б.?
Впрочем, тут нечему удивляться. Графиня де Кризанж – роялистская шпионка, агент графа д'Артуа. Она собирает сведения в Париже, ездит за инструкциями за границу. Даже Клавьер ей что-то рассказывал…
Черт побери, подумала я, у меня есть куда более важное дело, а я тут размышляю о каких-то шифровках! Я бросила в сторону найденное письмо, тем более, что там больше ничего нельзя было разобрать, и принялась перебирать бумаги в саквояже. Меня поразило обилие любовных писем – и новых, и десятилетней давности – словно бы графиня решила поставить рекорд в любвеобильности. Я даже нашла знакомые имена – Водрейль, Куаньи. Не говоря уже о Мирабо и Дантоне! Да она просто шлюха, эта графиня де Кризанж! И как только она осмеливается утверждать, что любит Рене до безумия? Он самый ревнивый мужчина в мире, он не стал бы терпеть такое количество соперников. Если я, например, искренне люблю его, я ни разу не изменила ему по своей воле. Как знать, может быть, то письмо из тюрьмы не существует, и графиня все выдумала и наврала…
И тут ледяной холод сжал мое сердце. Еще не понимая слов, не зная содержания, я узнала почерк, – небрежный, размашистый, такой, каков был и нрав Клавьера. Таким же образом он составлял деловые бумаги и мои векселя. Уж тут-то я не ошиблась…
«Милый друг, не стоит так отчаиваться. Мне жаль, что случай, произошедший со мной, причинил вам так много боли. Наверное, не в моих силах избавить вас от страданий, но я знаю, каких слов вы от меня ждете, и я говорю: я люблю вас и хочу, чтобы вы жили. Вспомните прежние времена, и это послужит вам утешением.
Мы с вами родственные души, Фло? Я думаю, это так. Подобных нам прожигателей жизни нет на белом свете, и я полагаю, что если вы осуществите свое намерение, мир будет просто безутешен. Живите, ведь вы – единственная в своем роде.
С любовью и нежностью – по-прежнему ваш Рене».
