Нарядившись, молодые люди вернулись в музыкальную гостиную. Марсиаль, надев на голову треуголку рехидора, трижды ударил жезлом в пол и распорядился начать вальс, танец, который их матери считали непристойным для молодых девушек, ведь мужчинам полагалось обнимать их за талию и мужская рука могла прикоснуться к сделанному по выкройкам самого модного журнала корсету из китового уса. Во всех дверях сбились горничные, конюхи, служанки, сбежавшиеся из дальних флигелей или душных подвалов, чтобы поглазеть на такой веселый, шумный праздник. Потом начались игры в «слепую курицу» и в прятки. Марсиаль скрылся за китайской ширмой с девушкой из Кампофлоридо и запечатлел поцелуй на ее затылке, получив в награду надушенный кружевной платочек, еще хранивший нежное тепло ее груди. И когда с наступлением ночи девушки разошлись по своим комнатам в башенках и вышках, черневших на фоне моря, юноши отправились в селение на танцы: там соблазнительно покачивали бедрами мулатки, и ни у одной из них ни разу не слетела с ноги — как бы стремителен ни был темп гуарачи — туфелька на высоком каблучке. Шло время карнавала, и негры из братства Арара гремели на барабанах за стеной, в соседнем патио, обсаженном гранатовыми деревьями. Взобравшись на столы и табуреты, Марсиаль и его друзья любовались грацией старой негритянки с проседью в крутых черных завитках, и она казалась им снова прекрасной и чуть ли не желанной, когда неслась в танце, высокомерно и вызывающе поглядывая через плечо.
7
Посещения дона Абундио, нотариуса и душеприказчика семьи, участились. Он важно усаживался у изголовья кровати Марсиаля и ронял на пол свою палку из аканы, чтобы поскорее разбудить его. Открыв глаза, Марсиаль прежде всего видел обсыпанный перхотью альпаковый сюртук с рукавами, залоснившимися за долгие годы выписывания титулов и доходов. В конце концов ему был выделен хорошо рассчитанный пенсион, с тем чтобы положить предел всяким безумствам. В то время Марсиаль собирался поступать в семинарию святого Карлоса.
Кое-как сдав экзамены, он стал посещать классы семинарии, с каждым днем понимая все меньше и меньше объяснения своих наставников. Мир идей постепенно отмирал. То, что вначале было вселенским собранием пеплумов, камзолов, брыжей и париков, полемизирующих и спорящих друг с другом, приобрело неподвижность музея восковых фигур. Марсиаль стал довольствоваться схоластическим изложением философских систем, принимая на веру все, что говорилось в каждом данном тексте: «Лев», «Страус», «Кит», «Тигр» — было написано под картинками в учебнике естественной истории. Точно так же было написано на полях толстого тома: «Аристотель», «Святой Фома», «Бэкон», «Декарт», каждое имя предваряло густо напечатанные страницы, на которых тупо перечислялись различные представления о вселенной. Понемногу Марсиаль перестал изучать их, почувствовав, как освобождается от огромной тяжести. Ум его сделался подвижнее и легче, а сам он стал теперь повиноваться лишь инстинкту. Зачем нужна призма, когда в ярком зимнем свете виден каждый выступ крепости в порту? Яблоко, упавшее с дерева, может вызвать только желание впиться в него зубами. Нога в ванне есть нога в ванне, и не больше того. Как только он покинул семинарию, он и думать забыл о книгах. Солнечные часы — гномон — теперь вызывали в его памяти подземных духов; провидение было тем же, что привидение; восьмигранник представлялся морским чудищем с восемью щупальцами.
Иногда быстрым шагом, с бьющимся сердцем он устремлялся к женщинам, которые шептались за синими дверями у подножия каменных стен. Воспоминание о той, в вышитых туфельках, с сережками в виде листика альбааки, преследовало его жаркими вечерами, как зубная боль. Но однажды гневные речи и угрозы духовника напугали его до слез. Последний раз упал он на адское ложе и навсегда отказался от своих прогулок по безлюдным улочкам, от трусливых колебаний, которые заставляли его в ярости возвращаться домой и убегать от заветных дверей, оставляя позади знакомый выщербленный тротуар — знак, говоривший ему, когда он шел, опустив глаза, что пора свернуть в сторону, если хочешь переступить порог, овеянный благоуханием.
Теперь он переживал приступ религиозного мистицизма, который принес с собой строгие запреты, пасхальных агнцев, фарфоровых голубков, святых дев в небесно-голубых одеяниях, звезды из золотой бумаги, волхвов, ангелов с лебедиными крыльями, Осла, Быка и страшного святого Дионисия, который являлся ему во сне с черной пустотой над плечами и неуверенно бродил по комнате, словно разыскивая потерянную вещь. Он натыкался на кровать, и Марсиаль вскакивал, хватаясь за четки, и зерна их глухо щелкали. Фитильки в масляных лампадках бросали мерцающий свет на статуи святых, постепенно принимавшие свою первоначальную окраску.
8
Мебель начала расти. Все труднее становилось класть локти на обеденный стол. Шкафы с резными карнизами раздавались вширь. Вытягиваясь во весь рост, мавры у лестницы доставали светильниками до перил верхней площадки. Кресла становились все глубже, а качалки то и дело норовили откинуться назад. Теперь не надо было подгибать ноги, ложась в ванну с мраморными ручками.
Как-то утром, читая довольно легкомысленную книжку, Марсиаль неожиданно почувствовал желание поиграть в оловянных солдатиков, которые мирно дремали в своих деревянных коробках. Он снова сунул книжку под таз в умывальнике и открыл ящик, затканный паутиной. Стол для занятий оказался слишком мал, чтобы вместить столько народу. Пришлось Марсиалю расположиться на полу. Он расставил гренадеров по восемь в ряд. За ними — офицеров на конях вокруг знаменосца. Сзади — артиллеристов с пушками, банниками и пальниками. Строй замыкали флейтисты, литавристы и целый отряд барабанщиков. Мортиры были снабжены пружинками, и при стрельбе стеклянные шарики пролетали больше метра.
— Бах!.. Бах!.. Ба-бах!..
Падали лошади, падали знаменосцы, падали барабанщики. Негру Элихио пришлось звать его трижды, прежде чем он согласился вымыть руки и спуститься в столовую.
С этого дня Марсиаль приобрел привычку сидеть на выложенном плитками полу. Постигнув все преимущества этой привычки, он поразился, как ему не пришло это в голову раньше. Взрослым слишком нравилось проводить время на бархатных подушках дивана, и они были вечно в поту. От некоторых пахло нотариусом — как от дона Абундио,— а все оттого, что они не понимали, как приятно чувствовать всем телом прохладу мраморных плит. Только лежа на полу можно охватить глазом все углы и дальние просторы комнаты. Разглядеть красоту древесины, тайные пути насекомых, темные закоулки, незаметные с высоты человеческого роста. Когда шел дождь, Марсиаль прятался под клавикордами. От каждого удара грома вздрагивал и гудел деревянный корпус, и все струны начинали петь. Падая с неба, вонзались в землю молнии, и тогда вокруг рождалась музыка: звучали трубы органов, стонали, раскачиваясь на ветру, сосны, звенели мандолины цикад.
9
Утром его заперли в детской. Весь дом был объят тревожной суетой, и завтрак ему подали слишком роскошный для будней. Целых шесть пирожных из кондитерской на бульваре, а ведь даже по воскресеньям после мессы ему позволяли съесть только два. Он рассматривал картинки в путеводителе, пока все нарастающий шум, который доносился к нему сквозь запертую дверь, не заставил его заглянуть в щель жалюзи. Прошли какие-то люди в черном, неся на плечах длинный ящик с бронзовыми ручками. Марсиаль собрался было заплакать, но тут громко затопали сапоги, и, сверкая в улыбке зубами, появился кучер Мельчор. Они стали играть в шахматы. Мельчор был конем. А он — королем. Плитки пола служили им шахматной доской, и он мог передвигаться по ней в любую сторону на одну клетку, Мельчору же полагалось делать один шаг вперед и один в сторону или наоборот. Игра продолжалась до самого вечера, когда мимо промаршировали пожарники.
Каждое утро он приходил поцеловать руку отцу, тот был болен и лежал в постели. Маркиз чувствовал себя лучше и разговаривал с сыном, как всегда, серьезно и обстоятельно. Вопросы отца скользили один за другим, словно зерна четок, а его «да, отец», «нет, отец» звучали, как ответы служки священнику во время мессы. Марсиаль уважал маркиза, но никто бы не догадался за что. Он уважал отца за высокий рост и за то, что на его груди, когда он выезжал на балы, сверкали ордена; за то, что у него была сабля и золотое шитье на мундире; за то, что как-то на пасху он съел на пари целого индюка, начиненного миндалем и изюмом; за то, что иногда он хватал какую-нибудь мулатку, подметавшую ротонду,— наверняка чтобы высечь девчонку,— и уносил на руках к себе в комнату. Спрятавшись за портьерой, Марсиаль потом видел, как она выходила, заплаканная и растерзанная, и радовался, что ее наказали, ведь она всегда доедала компот из вазы в буфете.
