оживляется, глаза ее сияют.
Со мной она холодно-вежлива, несмотря на то что я исполняю все ее желания.
Даже исполнил такое безрассудство, как оставил гроб посредине капеллы. Она к нему питает какую-то болезненную нежность и навещает его по несколько раз в день.
Когда она очнулась после летаргии, я сообщил ей, что мы считали ее умершей, заперли ее кабинет-салон и решили никогда туда не входить… и что в горе мы забыли взять оттуда канарейку, и что теперь, когда все кончилось так хорошо, надо спешить спасти птичку.
Она холодно отвечала: «К чему, оставь все по-старому».
Вообще я перестал ее понимать. Да и будь на твоем месте другой мужчина, дело много бы обострилось, и не ручаюсь, чем бы кончилось. Тебе же я верю и думаю…»
– Конца нет, – сказал Карл Иванович, видя, что Джемс вертит листок в разные стороны.
Затем Джемс взял первый попавшийся листик и прочел:
«Мне несказанно жаль, но я никак не могу быть сегодня у вас, мои милые. Альф, прошу тебя, понаблюдай, чтобы хорошо натопили комнаты Риты и чтобы она сама не снимала теплой шали.
Она такая бледная и слабая, что у меня сердце обливается кровью.
Вчера я даже не решился попросить ее спеть.
На все мои вопросы твердит одно, что здорова, а «только очень холодно у вас в горах». Доктора по-прежнему не хочет видеть.
Вот счастливая неожиданность, только что хотел отправить эту записку, как получил посылку из Парижа: прекрасную теплую накидку.
Закутай в нее Риту… Ну, право, хоть поздно, и на 1/4 часа, а я приеду, мне кажется, что красный плюш выгодно оттенит ее черные волосы и оживит бледное лицо. Кланяюсь.
Д.».
Прочитав письма, Джемс обратился к Карлу Ивановичу и спросил:
– А что вы сами думаете об этих письмах?
– Мне кажется, мистер, что вы ошиблись, предполагая, что граф Дракула выехал из замка. Скорее можно предположить, что друг его Альф приехал в лесной дом и почему-то туда же переселилась и невеста Рита.
Причиной могла послужить смерть мадемуазель Франчески. Граф Дракула остался в замке и очень заботился о своей невесте. В этой куче записок часто говорится то о том, чтобы хорошо топить комнаты, то о перестановке чего-либо из мебели; высказываются заботы о свежих цветах, новых книгах, нотах и т. д.
Комнаты, несомненно, те две, что и посейчас стоят нетронутыми в Охотничьем доме. Даже красная плюшевая накидка, о которой вы читали в последнем письме, лежит до сих пор в ногах кушетки, той самой, что граф просит выдвинуть на середину комнаты.
– Вы совершенно правы, Карл Иванович, я и сам оставил мысли о том, что граф покинул замок. Но что сталось с ним и другими? Здесь говорится о смерти Франчески и двух итальянских лакеев, значит, дух смерти царил в замке, но не все же поголовно перемерли?
– А вы обратили внимание, что в письмах упоминается о летаргическом сне мадемуазель Риты? – ответил Карл Иванович вопросом на вопрос.
– Это что-то совсем смутное и непонятное, – сказал Джемс.
– Если вы перечтете весь ворох этих записок, как перечел их я, – продолжал Карл Иванович, – то, наверное, придете к тому же заключению, что и я, а именно: невеста была переселена из замка в лесной дом и занимала там известные уже вам комнаты. Она все хворала: бледнела и слабела и наконец впала в летаргический сон настолько сильный, что он был принят за смерть. Ее одели в любимые ею вещи, положили в гроб и отнесли в замок. Комнаты, где она жила, закрыли, чтоб никогда в них не входить, особенно ту, в которой она умерла, т. е. ее кабинет-салон. Единственная дверь и та была скрыта шкапом.
Впопыхах там забыли канарейку, скелет которой мы и видели в клетке, а также и букет полевых цветов в серебряной вазе. Красная плюшевая накидка, лютня и пр. – все осталось на своих местах.
Надо предположить, что покойница очнулась в замке и начала быстро оправляться после болезни. Граф пишет: «Она свежа, как роза». «Рита порозовела, и слабость прошла» и т. д. Но в то же время она изменилась характером: сделалась своенравна и капризна, а главное, влюбилась в друга своего жениха.
Граф сильно ее ревнует и неоднократно выражает своему другу негодование и обиду.
Дальше события становятся более спутанными, видимо, между графом и его другом произошел разрыв.
Письма заменились записками сухими и короткими, а потом и совсем прекратились.
Карл Иванович замолчал.
– Браво, Карл Иванович, – вскричал Джемс, – я так рад, что ваши предположения совпадают с моими выводами. Это гарантия правды. Ну а дальше, что вы думаете?
– Дальше я думаю, – продолжал Карл Иванович, – что для замка наступила тяжелая пора, смертность как в нем, так и в окрестности сильно увеличилась.
Об этом говорят приходно-расходные книги замка, где на каждой странице есть расходы на похороны, а также и церковные записи в архиве церкви.
Мадемуазель Лючия так же умерла, как и Франческа, – похороны той и другой стоили больше 1000 гульденов.
Гроб для мадемуазель Риты стоил тоже очень дорого, но расходов на похороны я не нашел.
– Но куда же делись граф, Рита и друг Альф, не говоря об остальных? – перебил нетерпеливо Джемс.
– Эти вопросы, к сожалению, остаются для меня невыясненными, – печально сказал Карл Иванович. – Я разобрал и перечел все, что нашел в столах и шкафах замка и Охотничьего дома. Я перебрал и перетряс все книги и бумаги.
Правда, в божнице Охотничьего дома лежит старая Библия, ее я не трогал, да в ней, наверное, ничего и нет, – закончил старик.
– Постойте, есть еще письменный документ, – вдруг сорвался с места Джемс, – я предполагаю, что это дневник Риты.
– Что вы, где же он? – заволновался, в свою очередь, Карл Иванович.
– Я его вам достану, он у Гарри, только, наверное, он написан по-итальянски, – грустно добавил Джемс.
– Это ничего не значит, я немного знаю итальянский язык, – сказал Карл Иванович, – и с помощью словаря сделаю вам перевод. Завтра праздник на озере, а я вот и займусь переводом, благо в замке никого не останется и я буду вполне свободен.
Джемс от души поблагодарил Карла Ивановича и пошел добывать ту тоненькую тетрадочку, что он видел в день маскарада в японской шкатулке с драгоценностями. Он был уверен, что это дневник невесты графа Дракулы и что в нем могут быть полезные сведения.
Праздник на озере
Праздник на озере возбудил общее любопытство и породил кучу разговоров.
Приготовления шли на широкую ногу: весь берег был
