и бросила в бухту. Потом приподнялась на цыпочках и сжала его лицо ладонями.
— У нас есть сегодня. — Руне удивленно моргнул. — У нас есть память. Есть этот чудесный миг. — Я ностальгически улыбнулась. — Когда-то я знала одного мальчика, которого любила всем сердцем и который жил одним мгновением. Который говорил мне, что один миг может изменить мир. Может изменить чью-то жизнь. В одну кратчайшую секунду полностью переменить чью-то жизнь к лучшему или худшему.
Руне закрыл глаза, но я продолжала:
— Сегодняшний вечер в этом чудесном месте, у этой бухты… с тобой… — Ощущение мира и покоя наполняло мою душу. — Воспоминания о моей бабушке, которую я так любила… Все это дал мне ты. Ты изменил мою жизнь к лучшему. И я запомню этот вечер навсегда. Я возьму его с собой… куда бы ни пошла.
Руне открыл глаза.
— Ты подарил мне этот вечер. Ты вернулся. Мы не можем изменить то, что есть. Мы не в силах изменить судьбу. Но мы можем жить. Жить в полную силу. Каждый из оставшихся дней. Мы снова можем быть теми, кем были: Поппи и Руне.
Я не думала, что Руне скажет что-нибудь в ответ, но он ответил, не только удивив меня, но и подарив невероятную надежду.
— Наше последнее приключение.
Лучше не скажешь.
— Наше последнее приключение, — прошептала я в ночь, ощутив вдруг прилив невероятной, небывалой радости. Руне обнял меня за талию. — С одной поправкой. — Он нахмурился, но я успокоила его следующей фразой: — Наше последнее приключение в этой жизни. Потому что я знаю и твердо верю — мы снова будем вместе. Даже когда это приключение закончится, другое, более интересное, ждет нас по ту сторону. Нет и не будет никакого рая, если ты не вернешься однажды ко мне.
Руне Кристиансен — шесть футов и четыре дюйма — прислонился ко мне, а я обняла его и держала в объятиях, пока он не успокоился. А когда Руне отстранился, спросила:
— Итак, Руне Кристиансен, норвежский викинг, ты со мной?
Он не удержался и рассмеялся. Рассмеялся, когда я протянула руку для рукопожатия. Руне, мой скандинавский плохой парень с лицом, вылепленным ангелами, сунул руку в мою ладонь, и мы скрепили наше взаимное обещание правильным, как учила меня бабуля, рукопожатием.
— Я с тобой, — сказал он, и эта клятва прошла через меня с головы до пят.
— Мэм, сэр?
Я выглянула из-за плеча Руне и увидела официанта, протягивавшего нам счет.
— Мы закрываемся, — объяснил он.
— Ты в порядке? — спросила я Руне, делая знак официанту, что мы идем.
Руне кивнул. Тяжелые брови сдвинулись к переносице, придавая лицу знакомое мрачное выражение. Я передразнила его, скорчив гримасу, и Руне, не сдержавшись, добродушно ухмыльнулся.
— Только ты. Поппимин, — произнес он, обращаясь больше к себе, чем ко мне, и мы, взявшись за руки, направились к ресторану.
Уже в машине, повернув ключ зажигания, Руне сказал:
— Есть еще одно место, куда надо съездить.
— Еще один памятный момент?
Машина свернула на дорогу, и он взял меня за руку.
— Надеюсь, что так, Поппимин. Надеюсь, что так.
* * *
В город возвращались довольно долго и почти не разговаривали. Мне показалось, что Руне держится даже тише, чем обычно. Дело не в том, что его и раньше никто бы не назвал экстравертом. Руне всегда был интровертом, спокойным и немногословным, и идеально воплощал образ мрачного художника, голова которого постоянно занята пейзажами, которые он хотел бы запечатлеть на пленке.
Моментами.
Мы проехали по дороге с милю или около того, когда Руне включил радио и попросил найти станцию, которую мне хотелось бы послушать. А когда я тихонько запела, чуть сильнее сжал мои пальцы.
Когда подъезжали к городу, я уже с трудом справлялась с зевотой, но изо всех сил старалась не уснуть. Хотелось узнать, куда же все-таки он меня везет.
Мы остановились перед театром Диксона, и я сразу ощутила знакомое волнение. Выступать здесь всегда было моей мечтой. Сюда я хотела вернуться когда-нибудь, чтобы играть в здешнем профессиональном оркестре. Вернуться музыкантом в родной дом.
Руне выключил мотор. Я уставилась на внушительное каменное здание.
— Что мы здесь делаем?
Руне отпустил мою руку и открыл дверцу.
— Идем со мной.
Я нахмурилась, но сердце колотилось так гулко, что оставаться в машине было уже невозможно. Открыв дверцу со своей стороны, я последовала за ним. Руне взял меня за руку и повел к главному входу.
Был поздний воскресный вечер, но двери оказались открытыми. Едва мы вошли в полутемное фойе, как откуда-то из глубины донеслись звуки знакомой мелодии Пуччини.
Я невольно сжала руку Руне, который посмотрел на меня сверху вниз с самодовольной ухмылкой.
— Куда мы идем?
Он приложил палец к губам, призывая меня молчать, и повернул к роскошной лестнице. Что еще такое? Пока я ломала голову, мы подошли к еще одной двери, которая вела на бельэтаж.
Руне толкнул ее, и на меня обрушилась волна музыки. Буквально задыхаясь под мощью звука, я прошла за ним к переднему ряду кресел. Внизу располагался оркестр. Мне хватило одного взгляда, чтобы узнать и режиссера, и музыкантов: камерный оркестр Саванны.
Я замерла на месте, всматриваясь в музыкантов, пожирая глазами их инструменты, покачиваясь в такт музыке. Потом повернулась к Руне.
— Как ты все это устроил?
Он пожал плечами:
— Хотел отвести тебя на настоящий концерт, но, к сожалению, они уезжают завтра в заграничное турне. Я объяснил дирижеру, как ты любишь музыку, и он разрешил поприсутствовать на репетиции.
У меня не было слов.
Я как будто лишилась дара речи. Просто онемела от счастья.
Не зная, как выразить в полной мере чувства, бесконечную признательность и благодарность, я опустила голову ему на плечо и уютно устроилась в его объятиях, вдыхая запах кожи и не сводя глаз с расположившихся внизу музыкантов.
Словно завороженная, я следила за тем, как дирижер руководит музыкантами, ведя каждого через лабиринт репетиции: соло, виртуозные пассажи, замысловатые гармонии.
Зачарованная, я опустилась в кресло, и Руне крепко обнял меня. Время от времени я ощущала на себе его взгляд — он наблюдал за тем, как я наблюдаю за ними.
Но оторвать глаза от оркестра оказалось выше моих сил. Особенно меня притягивала виолончельная секция. И когда зазвучали низкие тоны, я мечтательно закрыла глаза.
Это было прекрасно.
Я представила, ясно и отчетливо, как сама сижу среди них, моих товарищей-музыкантов, друзей, и смотрю в зал, заполненный слушателями, людьми, которых я знаю и люблю. И среди них Руне — с фотоаппаратом на шее.
