Когда Чаттертон собирался проникнуть в центральный пост, он видел, как Паккер и Гатто все еще зависали над вскрытым взрывом отсеком. Он понимал язык жестов подводных пловцов. Двойка изучила паутину внешних опасностей, которыми грозила субмарина, и решила не бросаться к ее останкам, очертя голову. «Умницы», — подумал Чаттертон и заплыл внутрь. По крайней мере, на данный момент Паккер и Гатто не собирались идентифицировать затонувший корабль.
Центральный пост, полностью разрушенный, поскольку находился в эпицентре взрыва, был для Чаттертона как дом родной. Он изучал видеозаписи своих предыдущих погружений, как футбольный тренер просматривает фильмы, запоминая расстановку игроков и слабые места, предвидя пробежки и обходы, которые могут провести его сквозь мириады препятствий. Он не был на лодке шесть недель, но благодаря видеозаписям видел четкую логику хаоса, именно за этим чувством полного контроля он и пришел сюда.
Чаттертон скользил вперед через центральный пост, проскакивая между свисающими кабелями, обходя в танце мертвые механизмы, направляя камеру во все стороны, пока не миновал капитанскую каюту по левому борту и отсеки акустиков и радистов — по правому. Он легко прошел мимо камбуза к кают-компании — месту, где он нашел тарелки в сентябре. Теперь пора было двигаться к носовому торпедному отсеку — передней части подлодки. Однако путеводные видеозаписи, которые он запомнил во время предыдущих погружений, были неясными, так далеко он еще не заплывал. Если идти вперед, ему придется положиться на чутье и инстинкт.
Направив камеру вверх, Чаттертон медленно передвигал ластами и шел вперед дюйм за дюймом. Перед ним выросла деревянная перегородка: проход к торпедному отсеку был закрыт упавшим шкафом. Чаттертон подплыл ближе и подождал, пока вокруг него успокоится вода. Он медленно поднял правую руку на высоту плеча и раскрыл ладонь, затем застыл в этом положении, будто питон, готовый поразить жертву. Когда все в отсеке замерло, он резко выбросил руку вперед, ударяя ладонью в перегородку. Дерево рассеялось, облака опилок и обломков растеклись во все стороны. Чаттертон снова замер и позволил мертвой древесине осесть. Когда основная масса вещества опустилась и вернулась хоть какая-то видимость, Чаттертон заметил круглый люк-лаз, ведущий к торпедному отсеку на носу субмарины. Он заработал ластами и стал снова пробираться вперед.
Он остановился в кубрике унтер-офицеров — месте, где спали штурман, старший механик и главный радист. Чаттертон помнил еще с посещения чикагского музея, что в этом отсеке могут быть тарелки и прочие предметы. Он осмотрел обломки и горы отложений на полу по левому борту, чтобы увидеть знакомую белизну фарфора. И действительно, он увидел Что-то белое. Подплыл немного ближе. Но это была белизна иного рода. Он приближался, пока белый предмет не принял форму шара с пустыми глазницами, скулами, носовой полостью и верхней челюстью. Это был череп. Чаттертон остановился, чтобы дать осесть илу. Возле черепа лежала большая кость, возможно, плечо или голень, а рядом несколько костей поменьше. Чаттертон вспомнил открытые люки на палубе субмарины. Если люди и попытались покинуть подлодку, то, по крайней мере, нескольким из них выжить не удалось.
Теперь Чаттертону надо было принимать решение. Ему советовали обследовать карманы, обувь и другие личные вещи, которые он может обнаружить на подлодке. Там он, скорее всего, найдет серебряные наручные часы, или бумажник с именем члена экипажа, или, может быть, зажигалку, или портсигар, которые член команды мог отнести к гравировщику, чтобы тот нанес на них номер подлодки. Чаттертон знал, что одежда и личные вещи часто лежали возле костей. Он не двигался с места. Если он будет обследовать личные вещи, как бы он ни был осторожен, он может потревожить человеческие останки, а этого он делать не хотел. Он предвидел такую возможность после того, как обнаружил тарелки. Понимая, что лодка могла пойти на дно с людьми на борту, каждый раз, думая об этом, он приходил к одному и тому же решению. Это была братская могила, в которой лежали погибшие солдаты. Он не понаслышке знал, как выглядят погибшие солдаты и что значит погибший солдат в мире войн и маниакальных лидеров. Он видел, как жизнь покидает молодых людей, защищающих свою страну. И он знал, что, какая бы политика или справедливая идея ни руководила страной, солдат после смерти заслуживает уважения. Он также понимал, что ему, возможно, когда-нибудь придется отвечать перед семьей того, чьи кости сейчас лежат рядом с ним, и он не хотел бы оправдываться, что отодвинул останки, чтобы идентифицировать затонувший боевой корабль и получить немного славы.
Чаттертон отвернулся от черепа, чтобы не видеть его. Он взмахнул ластами и поплыл дальше, позволив останкам раствориться в черноте позади него. Через мгновение впереди возникли очертания носового торпедного отсека. Когда Чаттертон приблизился, то увидел, что круглый люк-лаз был открыт, но проход был загорожен частью разрушенного механизма. Чаттертон приподнял препятствие, сдвинул его в сторону и пробрался в отсек. Две торпеды, включая ту, что он видел снаружи подлодки в тот день, когда они ее обнаружили, лежали, устремленные и нацеленные вперед, и, похоже, были готовы к бою не меньше, чем во время Второй мировой войны. Видны были только две верхние трубы торпедных аппаратов, находящихся в помещении, другая пара лежала под несколькими футами ила и обломков, которые грудой поднимались к середине отсека. Чаттертон знал, что задвижки торпедных аппаратов иногда снабжались опознавательными бирками. Он также вспомнил, что торпедисты часто царапали свои клички или имена любимых девушек и жен на внешней стороне задвижек, Он поплыл вперед и стал искать подобные свидетельства, но все следы бирок или надписей были стерты временем и морской водой. Эти останки, даже на грани разгадки, отказывались выдавать свою тайну.
Чаттертон медленно водил видеокамерой во всех направлениях, пытаясь захватить как можно больше деталей для последующего изучения. Койки, которые когда-то крепились к стенам по левому и правому борту, больше не существовали. Коробки с продовольствием и припасами, рядом с которыми или прямо на которых спали торпедисты в этом отсеке, превратились в пыль уже очень давно. Механизмы для подачи тяжелых торпед в торпедный аппарат лежали тут же, в иле, рассыпавшиеся на части. Взгляд поймал белое пятно. Чаттертон направил фонарь на объект. Рыба скользнула сквозь трещину разбитого механизма, спасаясь от яркого света. В луче фонаря Чаттертон увидел человеческую кость, потом другую, потом десятки других. Много людей погибло в этом отсеке — месте, наиболее удаленном от развороченного взрывом центрального поста. «Господи Иисусе, что случилось с этим кораблем?» — тихо произнес Чаттертон сквозь регулятор. Он развернулся, чтобы плыть назад. Но еще до того, как он готов был начать обратный путь, он натолкнулся на бедренную кость, самую прочную и крупную кость человеческого скелета. Он отвел взгляд и медленно проплыл мимо нее, после чего покинул торпедный отсек.
После обследования повсюду кружился черный ил, который свел видимость к нулю. Чтобы выбраться из затонувшей субмарины, Чаттертону придется следовать карте, которая существовала исключительно в его голове. Ныряльщик начал продвигаться легкими толчками, буквально на кончиках пальцев, через отсеки, мысленно прокручивая назад записи проходов, предугадывая возможные опасности. Пробираясь через кубрик унтер-офицеров, он прижался к левому борту, чтобы не задеть человеческие останки, которые видел на пути сюда. Почти в полной темноте он продвигался через пространства, в которые не вошли бы другие ныряльщики в условиях хорошо освещенного школьного физкультурного зала. И снова он выжил благодаря приоритету знаний в ущерб желанию найти трофеи. Тщательная подготовка спасла его от целой паутины препятствий и ловушек. Чаттертон выбрался из лодки через центральный пост, подплыл к яркому стробоскопическому фонарю, который прикрепил к якорному канату, и начал свой девяностоминутный подъем на поверхность.
Все еще кипя от негодования из-за того, что Чаттертон снова первым отправился в носовой отсек субмарины, Колер решил обследовать корму затонувшего судна. Вспоминая зону поражения в верхней части кормы погибшего корабля, он думал о том, сможет ли попасть в необследованный отсек с этой стороны. Его чутье было великолепным. Эта часть субмарины была разворочена какой-то внешней силой — он мог это видеть по тому, как металл загибался вниз и вовнутрь лодки, и, хотя характер повреждений не шел ни в какое сравнение с разрушениями центрального поста, они давали достаточно пространства для того, чтобы храбрый ныряльщик мог приникнуть туда, куда ему надо. Колер завис над разверстой пробоиной, выпустил немного воздуха из компенсатора плавучести и плавно опустился в подлодку.
