Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

Пауза.

— Зачем тебе это? — поинтересовался Конявичус.

— Не знаю, — вздохнул Антон. — Тоска.

— Ты мне нравишься, Антонис, — сказал Конявичус. — Людям, которые мне нравятся, я не могу приказывать. Поступай как знаешь.

— Тебя убьют! — Зола вдруг задвинула ногой люк, выхватила — из трусов, что ли? — пистолет, прицелилась Антону в лоб.

— И я не сумею понежиться среди фонтанов рая, попастись между лилий? — потрепал ее по крашеным волосам Антон. — Я вернусь, потому что мне есть что терять.

Он повесил под мышку автомат, в другую руку взял пистолет. Добежать до гаражей полдела. Как сбить огромный висячий замок с ближайшей двери? Лучше всего расстрелять замок из пистолета.

Антон выпрыгнул из вертолета, побежал не по простреливаемой асфальтовой прямой, а по синусоиде, с заходом на зеленый пружинящий дерн. Ему было назначено погибнуть, потому что он отчетливо видел себя со стороны, как если бы висел в воздухе сам у себя над головой — задыхающегося, выпучившего глаза, рвущего подошвами траву, стреляющего на бегу в замок из пистолета. При этом третьим — слепым? — зрением видел — знал? — как за забором господствующего над углом площади особняка в трубу миномета опускается мина, как стрелок, спеша выстрелить, сдвигает коленом трубу, и мина, свистя в воздухе осколочным оперением, летит мимо. Но тут же из другого миномета вылетает другая мина. И эта летит точно.

Антон успел четыре раза выстрелить в ненавистную железную рожу замка. Она сделалась расплющенной, живо напомнила ему серое лицо штыкового питомца. Замок держался, злобно отплевываясь снопами искр. Антон ясно слышал свист настигающей его мины, видел сверху уже не только себя, но весь оплетенный пулевой свинцовой сетью правительственный квартал. Казалось, он опять сидит в вертолете. Но на сей раз не пилотом, а пассажиром. Вертолет летит строго вверх отнюдь не Антоном заданным маршрутом. Антон выстрелил в пятый раз — точно в черную пасть замка. Пасть лязгнула, замок повис. Антон — лицом вниз — выпал из вертолета, чуть не врезался в как будто бегущую ему навстречу дверь гаража. Он едва успел одной рукой вырвать замок, другой рвануть на себя дверь, покатиться внутрь по холодному бетонному полу, как земля сзади вздрогнула, обитая железом дверь затряслась, завизжала, принимая в себя осколки. Один осколок проскользнул в гараж, прочертил вдоль стены воющую огненную линию.

Антон вскочил на ноги. В глазах было темно, но то, что требовалось, он уже увидел: гараж был пуст!

Антон бросился к двери. Дверь вылетела ему навстречу — он едва успел упасть, — пролетела над головой сказочным ковром-самолетом. Следующая мина взорвалась на крыше, пустив сквозь крышу солнечный свет. «Легкие мины, — перевел дух Антон. — Сейчас они завалят на меня крышу тяжелыми…»

Не дожидаясь тяжелых мин, он выскочил из дверного пролома, побежал к вертолету. Теперь он несся по кратчайшей прямой, перепрыгивая через вздыбленный асфальт. Солнце светило прямо в стекла вертолета, казалось, в кабине бушует пламя. Странно, но почему-то в Антона не стреляли.

Антон успел удивиться каменному лицу Золы, ужасу в ее глазах. «Чего она, дура? — подумал он. — Ведь жив, ни царапины! Где фонтаны рая, пастбища лилий?»

Ввалился в кабину, плюхнулся в кресло.

В шею Антону твердо уперлось холодное дуло. «Одно движение — и ты труп!» Он скосил глаза. Зола тоже сидела под дулом.

24

Ощутив на шее холодный, но быстро теплеющий кружок, Антон, как ни странно, успокоился. Он не испытывал ни малейшего страха перед смертью. Мертвых было неизмеримо больше, чем живых. Смерть представлялась помещенным в центр мироздания магнитом, вокруг которого вращалась так называемая жизнь. Только безумным коммунистам могла явиться мысль оживить всех мертвых. Оживить мертвых значило уничтожить мир Божий. Антон подумал, что идеи свободы и демократии вечны и непобедимы именно потому, что в их основе лежит разделение людей на живых и мертвых. Чем условнее, воздушнее грань, чем меньше отличается жизнь от смерти, тем прочнее и незыблемее в мире демократия и свобода. Высшая и последняя ступень свободы предполагала перманентную готовность к внезапному — в любое мгновение — переходу из жизни в смерть. Ясное яростное осознание этого факта превращало людей в несгибаемых демократов.

Жизнь никогда не оторвется от смерти. Умереть — это всего лишь воссоединиться с основным человечеством. Заговорить на основном языке. Антон вспомнил, что, скрываясь за красной проволокой, мало думал о смерти, то есть жил ненормальной, неполноценной жизнью. Он почувствовал неодолимое притяжение магнитного центра мироздания. Сейчас он бросится вперед и вниз, ну а выстрел настигнет его уже там — Среди иных фонтанов и лилий. Никогда еще в своей жизни Антон не ощущал столь полной, всеобъемлющей свободы, как сейчас — за мгновение до выстрела в затылок.

Он почувствовал, как льются из глаз горячие слезы счастья.

Однако едва он бросился вперед и вниз, чьи-то могучие руки — руки жизни? — поймали за штаны, как брюкву из земли, вытащили из кресла пилота, проволокли, как мешок — с брюквой? — над потолком, швырнули на гулкое железное днище салона.

Антон уткнулся носом в нескончаемую, как жизнь, клепаную строчку. Голова закружилась от хорошо знакомого, но несколько подзабытого запаха, который нельзя было спутать ни с каким иным, потому что он был единственным в своем роде. То был запах пола, где бьют ногами. Запах мочи, лимфы и крови. Запашок был подвыветрившимся. Антон понял, что придется его подновить. Кровь — это быстро, человек перенасыщен кровью. Лимфа — если будут не только бить, но и резать. Чтобы пустить мочу — надо несколько раз ударить по почкам и мочевому пузырю. Это сложнее. Мочи в человеческом организме меньше, чем крови. Но для специалиста большой трудности не представляет. Антон вклеился в клепаный овал — место встречи пола и стены салона, подтянул ноги, сцепил на спине, прикрывая почки, руки. Превратившееся в студень, трепещущее в ожидании первого удара тело праздновало очередную победу над отсутствующей душой.

Удар заставлял себя ждать.

Антон осторожно пустил взгляд вперед и немного вверх — перпендикулярно продольным клепаным строчкам. Взгляд притормозил, наехав на две пары высоких черных, с окованными железом носами ботинок. Ботинки, впрочем, вели себя вполне мирно. Крайний мерно постукивал по железному полу. Антон поднял взгляд выше. На откидной лавочке сидели два спецназовца с автоматами на коленях, смотрели на Антона с некоторым интересом, но без зла, как если бы он уже был трупом. Третий, как догадался Антон, переместился в кресло пилота.

— …твою мать! — выругался он. — У них рация зашкалена в третьем дециметре! Потому и не могли засечь. По их рации я не могу связаться с нашими!

— Свяжись по Колиной, — посоветовал постукивающий ботинком по железному полу спецназовец.

Антон затосковал. Он успел забыть про черного Колю в серебристом комбинезоне, оставшегося лежать во рву, как огромный разбитый градусник. Антону было известно, как наемники-спецназовцы мстят за своих: сдирают заживо кожу; прибивают гвоздями к деревянному полу; связывают, обливают бензином, поджигают, и человек превращается в живой, подпрыгивающий костер.

— Колина в ремонте, — буркнул третий. — Говорил ему, куда без рации? Полетел! На веселое, отвечает, дельце летим, ефрейтор!

Окованный нос уперся Антону в ребра:

— Где команда? Как ты попал в машину, урод?

Антон молчал. Ответить на эти вопросы было не так-то просто. Он не знал, что сказала по этому поводу Зола. Они ведь наверняка спросили. Не молча же любовались они все это время ее длинными ногами?

Железный нос вошел в ребра внезапно и без размаха. Послышался глухой внутренний хруст. Ребра вспыхнули, как облитые бензином дрова в печке, и одновременно по ним, как по проводам, пропустили ток. Антон заорал так, что завибрировали стены салона. Полыхнув, боль стихла, но Антон не умолкал, чувствуя, как освобождается от страха в нечеловеческом, диком крике.

— Заткнись! — Зажав уши руками, один из спецназовцев вскочил с намерением запечатать ему рот ботинком.

— Сядь! — крикнул ефрейтор. — Разве ты не видишь, он хочет, чтобы мы его прикончили!

Спецназовец нехотя вернул непривыкший к таким возвращениям ботинок на железный пол под лавочку.

— Воздействие жертвы на психику палача, — заметил второй. — Старо как мир. Каждый раз, когда ты вознамеришься врезать ему по харе, у тебя в башке будет звенеть от его крика. Он хочет закрепить это в твоем сознании на уровне временного рефлекса.

— Пусть хочет, — усмехнулся первый, вытащил из кармана куртки изрядно траченное кольцо липкой ленты. — Но я откреплю! Залеплю ему пасть!

— Дилемма Ван-Винкля, — сказал второй. — Азы технологии допроса. Ты хочешь насладиться его страданиями или услышать содержательные ответы на свои вопросы?