комбезе.
А вот интересно, прочла я, что в той истории второй московский ураган со смерчем – первый был в 1904 году, когда крыши, сараи, деревья и коровы по воздуху летали – был 2 сентября 1945 года, а я тот день хорошо запомнила, тогда Юрка вернулся и нас у дома встретил, и лишь дождик с утра! Зато в июне, когда мы с Лючией в Союз Писателей ездили – так после узнали, что по московским окраинам и смерч прошел! Может, от войны, на год раньше закончившейся, погода так поменялась – если принять, что сражения, взрывы, пожары влияют на состав и сотрясение атмосферы? Даже природные катаклизмы уже не те стали – что же про общество говорить?
И в Ашхабаде землетрясение здесь случилось не в ночь на 6 октября 1948 года, а на полсуток раньше. Возможно, атмосферное давление, циклоническая активность, сыграли роль спускового крючка для движения литосферных плит? И ведь нам, в процессе подготовки, никак нельзя было предвидение явно показать! Геологи с геофизиками, конечно, присутствовали – плановая экспедиция Академии Наук, ну а кто план составлял, то дело десятое. Так же как и войска по другому плану были переброшены «на учения» – стрелковая дивизия, две инженерно-саперные бригады с техникой, и полевой госпиталь. Трудность была в том, что Ашхабад даже через четыре года после войны был все еще переполнен эвакуированными, и гражданами, и учреждениями, и обеспечить всех палатками, полевыми кухнями, запасами продуктов, воды и медикаментов само по себе было сложнейшей задачей! Так именно Пономаренко придумал:
– Чего голову ломать – учения по гражданской обороне! Рассредоточение и эвакуация, на случай возможного ядерного удара. Так во все планы и впишем!
Хрущев, все еще сидевший в Ашхабаде на посту первого, пытался возражать – стотысячный город, столица союзной республики, да как это? Получил ответ – а что, вы предлагаете учебную эвакуацию Москвы? И вообще, решение принято на самом верху, на предмет проверки готовности – так что не обсуждать, а исполнять! Кстати, в план включена и эвакуация материальных ценностей по списку (что под завалами могло пострадать), со складов и предприятий. Так же и людям не возбранялось брать с собой вещи, сколько могли унести. Совсем жертв избежать не удалось – тряхнуло раньше ожидаемого часа. Но если в той истории, пострадавших было сорок тысяч, то есть каждый третий в городе, то здесь погибших и пропавших без вести оказалось меньше тысячи – те, кто не поспешили из домов в палаточный лагерь, или остаться надеялись, «что нам эти учения». А дома из сырцового кирпича, с глиняными крышами, от подземного толчка превращаются в кучи, сплошной завал, под которым выжить нельзя. Хрущев так и не понял, что если бы конкретно по его вине случились лишние жертвы, то поехал бы он из Туркмении в места отдаленные, а так товарищ Сталин лишь сказал благодушно: ну, пусть дальше там сидит, коль особого вреда от него нет.
А нашей Конторе пришлось срочно объяснения придумывать. По тому же принципу, что в свое время приход «Воронежа» на север маскировали – утопить правильную версию в куче ложных, чтобы тайна «Рассвета», секрет послезнания, не стал подтвержден. Говорили, что наша советская наука сумела все предсказать, – но версия исключительно неофициальная, на уровне слухов, а то спросят наших геологов на каком-нибудь международном конгрессе, какой метод использовали, и что ответить? И про мудрость товарища Сталина, еще в сорок четвертом приказавшего установить для Ашхабада повышенный уровень сейсмоопасности, «а вот были там в прошлом разрушительные землетрясения, отчего сейчас не может произойти»? И шепотом – про какие-то секретные маневры, когда военные взорвали под землей необычно мощный заряд, а вышло вот это. И просто – что так повезло и все тут: учения, и день совпал, как в лотерее выиграть. И еще с десяток, «сколько слухов наши уши поражают» – как в песне Высоцкого, которую он может быть и тут напишет когда-нибудь?
В университете смена закончилась – только что на мосту мы с Лючией были одни, лишь машины проезжали, теперь и на набережной полно молодежи, а кому троллейбус ждать не хочется, толпой идут нам навстречу. Парни многие еще в полувоенном, а студентки уже по-модному одеты, как мы – летящие накидки развеваются, словно первомайские флаги, и платья-солнцеклеш на ветру все как «мини», чулки сверкают выше колен – видела я эту моду в фильмах «из будущего», не нравится мне совсем! Но девушки терпят, и даже смеются – красивыми и нарядными хочется быть, парней внимание привлечь, а то выбила мужчин война, «на десять девчонок по статистике девять ребят», или даже меньше? Мимо проходят, подолы ловя, как мы на Дворцовой, ветер беспрепятственно прически рвет – одна из девушек, обернувшись, нам крикнула:
– Шляпки снимите, барышни! Тут даже в платочке боязно – сдувает!
Ой, сколько наши шляпы летали сегодня, у меня, у Лючии, у нас вместе! Один раз мы за ними бежали по всей Дворцовой, от колонны до самых атлантов, которые небо держат – спасибо постовому милиционеру, поймал и нам вернул, честь отдав. Вот не терплю шляпных резинок, кажется мне, что душат, я лучше рукой головной убор придержу. А у римлянки особый шик, схватиться в самый последний момент, тренировка ловкости и быстроты, как с котом в цап-царап, ей это Юрка на прогулке сказал, в шутку, наверное, но для Лючии его слова, что Святое Писание. И еще меня подбивает, когда вместе идем, спорить на мороженое, кто шляпку лучше удержит – причем часто выигрывает. А мороженое в больших количествах для фигуры вредно и для зубов! Ладно, поедим сегодня ленинградский пломбир – надеюсь, что такой же вкусный, как был до войны?
Прошли по мосту студенты – в лица всматриваясь, не встретила никого знакомого. Хотя девять лет прошло, как я в последний раз входила в эти стены. И даже если кто-то из моих однокурсников после Победы решил продолжить учебу – то по годам уже должен был получить диплом. А мне – не доучиться уже никогда! Ну если только на заочном…
– Ань, ты плачешь? – встревожилась Лючия. – Что случилось?
По Стрелке Васильевского идем, где бегала я часто, не забыла еще! На автобус экономя, пешком – от университета, мимо Военно-морского музея, и через мост Строителей[22], на свою Петрограду. Пройти по проспекту Максима Горького, свернуть на Саблинскую, и до Большой Пушкарской, по ней, затем через переулок до Большого, и вот, моя улица Плуталова, где я девятнадцать лет от самого своего рождения прожила. И нет больше моего дома пятиэтажного, фашистская бомба туда попала, умерли мои родители в Блокаду в первую зиму, и соседей многих, кого я там знала,
