Читаем без скачивания Священная книга оборотня - Виктор Пелевин

Но как ни тошнотворна тюремная мораль, другой ведь вообще не осталось. Кругом с арбузами телеги, и нет порядочных людей – все в точности так, как предвидел Лермонтов. Интересно, что «с арбузами телеги» в современном русском означает «миллиардные иски», о которых я не так давно писала сестре в Таиланд. Арбузы есть, а порядочных людей нет, одни гэбэшные вертухаи да журналисты-спинтрии, специализирующиеся на пропаганде либеральных ценностей…

Ой. Специально не буду зачеркивать последнее предложение, пусть читатель полюбуется. Вот он, лисий ум. Ведь мы, оборотни, – естественные либералы, примерно как душа – природная христианка. И что я пишу? Нет, что я пишу! Ужас. Хотя бы ясно, откуда все это взялось. Про журналистов-спинтриев – набралась у гэбэшных вертухаев. А про гэбэшных вертухаев – набралась у журналистов-спинтриев. Ничего не поделаешь: если лиса слышала какое-то суждение, она обязательно его выскажет от первого лица. А как быть? Своих мнений по этим вопросам у нас нет (еще чего не хватало), а жить среди людей надо. Вот и отбиваешь мячики. Нет, хорошо все-таки, что мне не нужно писать книгу о России. Какой из меня Солженицын в Ясной Поляне? Жить не по лжи. LG. Но я опять отвлеклась.

Я редко обсуждала с Александром природу его гомофобии (он не любил говорить об этом), но была уверена, что корень надо искать в уголовных катакомбах русского сознания. Гомофобия доходила у него до того, что он отвергал все, хоть немного отливающее голубым. Причем эта голубизна мерещилась ему в самых неожиданных местах: например, он считал, что стихотворение Бунина «Петух на церковном кресте» посвящено тяжелому положению геев в царской России. Когда он сказал про это, мне представился шансонье на колокольне, пытающийся пением выкупить свое очко у пьяного крестного хода («поет о том, что мы живем, что мы умрем, что день за днем…»).

– Почему ты так не любишь геев? – спросила я.

– Потому что они идут против природы.

– Но ведь природа их и создала. Как же они идут против природы?

– А так, – сказал он. – Дети спрятаны в сексе, как семечки в арбузе. А голубые – это те, кто борется за право есть арбуз без семечек.

– С кем берется?

– С арбузом. Всем остальным давно по барабану. Но арбуз не может существовать без семечек. Поэтому я и говорю, что они идут против природы. Разве нет?

– У меня был один знакомый арбуз, – ответила я, – который считал, что размножение арбузов зависит от их способности внушить человеку мысль, будто глотать их косточки полезно. Но арбузы преувеличивают свои гипнотические способности. На самом деле размножение арбузов происходит по причине процесса, о котором арбузы не имеют понятия, потому что не могут стать его свидетелями. Ибо там, где кончается арбуз, этот процесс только начинается.

– Чего-то ты опять такое завернула, рыжая, что я не пойму, – сказал он недовольно. – Короче, давай без этих пидорских фокусов.

Особенно Александр не любил Лукино Висконти. Предложение поставить что-нибудь из этого режиссера (которого я считаю одним из величайших мастеров двадцатого века) каждый раз казалось ему личным оскорблением. У меня сохранился фрагмент одного нашего спора. Если все остальные диалоги в моих записках воспроизведены по памяти, то этот – с абсолютной точностью: разговор случайно записался на диктофон. Я привожу его потому, что мне хочется еще раз услышать голос Александра – пока буду печатать, наслушаюсь.

АС: «Смерть в Венеции»? Ну ты утомила, рыжая. Что я тебе, пидор?

АХ: Давай тогда «Семейный портрет в интерьере»?

АС: Нет. Давай Такеши Китано. Затоичи наказывает гейшу-убийцу… А потом гейша-убийца наказывает Затоичи.

АХ: Не хочу. Давай лучше еще раз «Унесенных ветром».

АС: Да ну. Там лестница длинная.

АХ: Какая лестница?

АС: По которой тебя в спальню тащить надо. А ты ее вдобавок раз в пять длиннее делаешь. Я прошлый раз взмок весь. Серьезно. Хотя вроде с дивана и не вставали.

АХ: Должны же меня иногда носить на руках… Ладно, в этот раз будет короткая лестница. Давай?

АС: Давай лучше… Хочется чего-нибудь со стрельбой.

АХ: Тогда давай «Малхоланд Драйв»! Там стреляют. Ну пожалуйста!

АС: Опять ты за свое. Не буду, сколько раз тебе говорить. Найди себе пидора на бульваре и с ним вместе смотри.

АХ: При чем тут это? Там лесбиянки.

АС: Какая разница?

(Дальше в записи пауза, во время которой слышится шуршание и постукивание. Я роюсь среди рассыпанных на полу кассет.)

АХ: Слушай, а вот по Кингу есть кино. «Dream-catcher». Смотрел?

АС: Нет.

АХ: Давай попробуем. Будем не людьми, а пришельцами.

АС: А какие там пришельцы?

АХ: У них вертикальный зубастый рот во все тело и глаза по бокам. Представляешь, какой может быть поцелуй с кровью? Он же куннилингус. Я думаю, они так и размножаются.

АС: Дорогая, мне чернухи на работе хватает. Давай что-нибудь более романтическое.

АХ: Романтическое… Романтическое… Вот есть «Матрица-2». Хочешь трахнуть Киану Ривза?

АС: Не очень.

АХ: Тогда давай я трахну.

АС: Отказать. А третья «Матрица» есть?

АХ: Есть.

АС: Там интересный вариант может быть с этими машинами.

АХ: Какими?

АС: Ну, там такие человекоподобные роботы, в которых сидят люди. Они от этих черных осьминогов отстреливаются. Вот представь, поймал такой робот черного осьминога, и…

АХ: Слушай, тебе что, двенадцать лет?

АС: Тогда проехали «Матрицу».

(Опять какое-то шуршание. Кажется, я перехожу к залежам компакт-дисков.)

АХ: А «Властелин Колец»?

АС: Ты опять чего-нибудь жуткое выдумаешь.

АХ: Ну уж под хоббита не лягу, это точно. Чего ты так всего боишься? Думаешь, на работе узнают? Моральный облик?

АС: Почему боюсь? Просто не хочу.

АХ: Слушай, тут есть на английском фильмы. Интересная подборка.

АС: Чего там?

АХ: «Midnight Dancers»… «Sex Life in LA»…

АС: Не надо.

АХ: «Versace Murder»?

АС: Нет.

АХ: Почему?

АС: Потому.

АХ: А знаешь, как геи в Майами говорят вместо «vice versa»? «Vice Versace»[27]. Сколько здесь темных змеящихся смыслов…

АС: Сначала один другого пидарасит, а потом меняются. Вот и все змеящиеся смыслы.

АХ: Так я ставлю?

АС: Я тебе сказал уже. Езжай к памятнику Героям Плевны или там в «Дары моря», найди себе педика и резвись.

АХ: Слушай, ну нельзя же быть таким обскурантом. Я сама читала, даже в дикой природе есть гомосексуальные животные. Овцы. Обезьяны.

АС: Насчет обезьян, по-моему, аргумент вообще не в пользу голубых.

АХ: Да, хорошо тебя подковали. Не перекуешь. Что это у тебя за кассета в руках?

АС: «Ромео и Джульетта».

(Слышно, как я презрительно фыркаю.)

АХ: Выкинь ее в мусор.

АС: А давай еще разик посмотрим?

АХ: Ну сколько можно.

АС: Самый последний. Давай, а? Ты прямо вылитая Джульетта в этой маечке.

АХ: Что с тобой поделаешь, Ромео. Давай. Только с одним условием.

АС: С каким?

АХ: Потом будет «Малхоланд Драйв».

АС: Р-р-р!

АХ: Милый, ты что? Ты уже?

АС: Р-р-р!

АХ: Сейчас, сейчас. Ставлю. Я этот фильм наизусть скоро выучу. Две равно уважаемых свиньи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья…

АС: У-у-у!

АХ: Это не о тебе, волчина. Расслабься. Это Шекспир. Кстати, насчет свиньи. Я не помню, говорила я тебе или нет. Свинья не может смотреть в небо, у нее шея так устроена. Представляешь, какая метафора? Просто не может, и все. Она даже не знает, наверное, что оно есть…

Любовь и трагедия идут рука об руку. Про это писали Гомер и Еврипид, Стендаль и Оскар Уайльд. А теперь вот моя очередь.

Пока я не узнала на собственном опыте, что такое любовь, я считала ее неким специфическим наслаждением, которое бесхвостые обезьяны способны получать от общения друг с другом дополнительно к сексу. Это представление сложилось у меня от множества описаний, которые я встречала в стихах и книгах. Откуда мне было знать, что писатели вовсе не изображают любовь такой, какова она на деле, а конструируют словесные симулякры, которые будут выигрышней всего смотреться на бумаге? Я считала себя профессионалом в любви, поскольку много столетий внушала ее другим. Но одно дело пилотировать летящий на Хиросиму «Б-29», а совсем другое – глядеть на него с центральной площади этого города.

Любовь оказалась совсем не тем, что про нее пишут. Она была ближе к смешному, чем к серьезному – но это не значило, что от нее можно было отмахнуться. Она не походила на опьянение (самое ходкое сравнение в литературе) – но еще меньше напоминала трезвость. Мое восприятие мира не изменилось: Александр вовсе не казался мне волшебным принцем на черном «Майбахе». Я видела все его жуткие стороны, но они, как ни странно, лишь прибавляли ему очарования в моих глазах. Мой рассудок примирился даже с его дикими политическими взглядами и стал находить в них какую-то суровую северную самобытность.