Жадность не порок
Две недели Любу терзала мысль о том, как сказать мужу о своем желании. Муж был не то чтобы скуп, но копейку считал постоянно. Любу, впрочем это не раздражало. За долгие годы она уже научилась грамотно управлять этим его… ну, в их сегодняшней жизни скорее достоинством, чем недостатком. Раньше, по молодости, ее, бывало, одолевала тоска при взгляде на новые платья или сапожки подруг, грусть охватывала, когда Люба слушала их рассказы о жизни в пансионатах и «вполне приличной столовской кормежке». А уж когда открылись границы, и Танька – первая из их компании – укатила в Турцию, а вернувшись, буквально захлебывалась историями о ломившемся от яств столе, именовавшемся почему-то шведским, Люба даже позволила себе всплакнуть. Нечего даже и заикаться о недельке настоящей курортной жизни. Ответ давно известен:
– Лучше тебя ни один стол, даже шведский, не накашеварит.
Или:
– Мне столовской еды и на работе хватает.
И уж конечно:
– У Марьи Никитичны хоть не хоромы, а уютненько, по-домашнему, не то что в отелях.
У Марьи Никитичны – одинокой пенсионерки из Анапы – они снимали комнату каждое лето на три недели. Комната была просторной и действительно уютной, а от Мани и Серени родительскую кровать даже отгораживала ширма. Удобства, естественно, располагались на улице, воду брали из колонки, до которой приходилось идти метров двести вниз по залитому солнцем переулку и столько же вверх, только уже с полными ведрами. За воду первые десять дней отвечал муж, а потом Люба оставалась с детьми одна и начинала тщательно следить за тем, чтобы, не дай бог, никто не вымыл лишний раз руки или не испачкал незапланированной посуды, чтобы только не надрывать спину тяжелыми ведрами.
Море, правда, было в двух шагах. Дикий пляж с беспорядочно разбросанными бутылками на песке и стройным рядом прозрачных желеобразных медуз в воде недалеко от берега. Медузы были совсем не опасные, но скользкие и омерзительные. Люба буквально задерживала дыхание и старалась как-то подобрать свои аппетитные выпуклости, проходя через этот длиннющий дрожащий «пудинг», столкновение с которым было все равно неизбежно. Она кривилась от ужаса, наблюдая за тем, как дети без всякого страха хватают медуз и кидают ими друг в друга, хохоча от восторга.
Лет через пятнадцать, как раз после Танькиного визита в Турцию, Люба решилась признаться подругам:
– Я это море терпеть не могу. Мне за месяц до и два после медузы в кошмарах снятся.
– Нашла чего бояться! – фыркнула рыжая Иришка.
– Да, я медуз тоже не люблю, – спокойно согласилась Наташа.
– А в Средиземном море никаких медуз нет! – победоносно заявила Танька.
– Как это нет? – недоверчиво переспросила Иришка.
– Совсем никаких? – уточнила Наташа.
– Ну, не знаю. Какие-то, наверное, есть. Может, даже и ядовитые водятся. Но вот этих противных, да еще косяком вдоль берега, нет, такого добра там днем с огнем не сыщешь. Водичка прозрачная, теплая, пляж чистый, коктейли в баре зашибенные.
– Класс! – Иришка подняла вверх большой палец.
– Хорошо, – мечтательно согласилась Наташа.
А Люба промолчала. А что говорить-то? Что в Анапе тоже есть приличный городской пляж с лежаками, зонтиками и забегаловками, где и мороженое, и шашлык, и боржоми, и все, что покрепче? Один раз Люба там была. Два года уговаривала мужа туда съездить («Пять остановок на трамвае вместо пяти минут пешком, да еще и за проезд платить»), потом два года слушала о том, как городские власти обирают честных граждан, устанавливая «заоблачные цены на дрянные шезлонги». Впрочем, в те годы позиция мужа ее сильно не задевала. Это юным прелестницам хорошо дефилировать в купальниках среди толпы, а Любе комфортней скрывать свою расплывшуюся после родов фигуру от чужих глаз. Шезлонги, хоть совсем и не дрянные, а очень даже симпатичные, были не нужны. Дети все время копались в песке у воды, а Люба нежилась на полотенце под солнцем: загар делал ее тело стройнее, а лицо, и без того смуглое, еще ярче. Вместо мороженого дети с не меньшим удовольствием поглощали на пляже принесенный из дома арбуз или другие фрукты, а сэкономленные деньги можно было с чувством глубокого удовлетворения положить на книжку. Не прогулять, не кутнуть один раз, не позволить себе новую кофточку или Мане новую куклу, а именно на книжку. Строго по заданному курсу, и ни шага в сторону. Любу этот курс почти всегда устраивал. А потом случилась девальвация, и всё псу под хвост. Муж тогда слег на неделю с какой-то непонятной тоской.
– Не знаем, чем он у вас болеет, – пожала плечами врач «Скорой». – Пульс в норме, ЭКГ хорошая. Кризис, наверное.
– Сейчас у всех кризис, – согласилась Люба.
Сама она почти не переживала. Как не было денег, так и нет. Она их и не видела никогда. Если бы еще знала, на что откладываются и зачем копятся, было бы жалко, а так – шут с ними. Все равно непонятно, что с ними делать. Вот Иришка – та рвала и метала. Она лет десять с каждой зарплаты дочери взнос делала на какой-то страховой сертификат. Девочке всего год до восемнадцати оставался, и она бы тысячу получила – большие деньги, а теперь ни тысячи, ни десятилетних взносов. А Ирка, между прочим, одна дочку воспитывает, колотится, и за что ей такое? Вот у Любы надежная опора. Она когда заикнулась о таких взносах, муж вовремя остановил:
– Ни к чему это. Только деньги разбазаривать. За что им такие подарки? Пусть учатся, образование получают, потом сами заработают. Лучше отложим, целее будут.
Не уцелели, конечно, зато не так обидно. Обидно Любе было, когда все вокруг помешались на «зарабатывании» в финансовых пирамидах. И Иришка для дочери деньжат раздобыла, и Наташа новой «восьмеркой» разжилась, и Танька мечтала о круизе по Латинской Америке, а Любин муж презрительно кривился и утверждал, что не будет добра с такого сомнительного предприятия.
– Как же не будет, когда человек на новой машине ездит? – удивлялась Люба.
– Повезло. – Муж пожимал плечами и отворачивался, давая понять, что тема разговора исчерпана.
– А нам, значит, повезти не может? – только и вздыхала Люба, не вкладывая в вопрос ни капли иронии. Им не может. Такая, видно, судьба. У подруг сапожки, платья, курорты, работа, а у Любы… Нет, работа у нее тоже была. Ну, как работа? Так, работенка. Сидела в заводской бухгалтерии, щелкала калькулятором, цифры складывала. Да и то не полную смену, а до обеда только, чтобы деток из школы забрать самой. У других, конечно, отпрыски более самостоятельные. И обед погреют, и в квартире приберут, даже ужин к приходу родителей организуют. Сереня, правда, тоже пельмени варил. Что не сварить-то? Люба налепит – сын сварит, но на одних пельменях ведь далеко не уедешь. А у Манечки с младенчества желудок больной. Ей все свежее надо, паровое, не могут же дети сами котлеты вертеть да с водяной баней управляться. Нет, прав муж, прав: какая уж тут Манечке столовская еда, какой шведский стол, если ее порой даже после Любиной стряпни мутит.
