Читаем без скачивания Гонец из Пизы - Михаил Веллер

Но опрометчивым бывает любое обещание вплоть до военной присяги. Потому что красный флаг находился уже на Авроре – правда, пока не на мачте, а только на камбузе. Недаром санэпидврач начинает именно с камбуза инспекцию заразы на судне.

Шурка сидел в центре стола, имея одесную Мознаима в старом рабочем кителе и ошуйную – Груню в кожанке и маузере. Прочая команда прихлебывала чай со степенностью сенаторов.

За столом же напротив расположилась композиция, многократно отображенная в искусстве социалистического реализма. От традиционного полотна Заседание подпольной ячейки РСДРП/б данную группу КПРФ отличала только некоторая смещенность и перепутанность деталей. Усы, обязательная принадлежность одного из старых рабочих, были угольно-черными и украшали сочное крепкое лицо а'ля Иван Поддубный, оттеняя налитые губы. Имелся, противу канона, хотя в полном согласии с реальностью истории, лысый коммунист, которому острый носик придавал сходство с Вольтером работы скульптора Гудона, как если б он был уязвлен отсутствием мировой славы и уже устал от своей уязвленности. Между ними помещался пролетарий умственного труда, тип зауряднейшего советского инженера в дешевом костюме и галстуке, который в старые времена имел цену бутылки водки, хотя служил несравненно дольше. Присутствовали также седой пенсионер и пара пацанов – короче, самые что ни на есть обычные люди.

В геометрическом центре группы инженер придерживал стоящее знамя классического вида: золотая бахрома вкруг алого плюша, две кисти на витых шнурах и венчающее древко латунное фигурное острие с серпом, молотом и звездой. Инженер говорил, иногда вытягивая перед собой свободную руку:

– …большая честь вручить это знамя, символизирующее борьбу честных трудящихся людей против нищеты и бесправия, и несправедливости, команде вашего легендарного корабля, символизирующего бессмертный огонь идеалов человечества… – тут он немного запутался в согласовании причастных оборотов и перешел к новой конструкции: – Который навсегда светит как маяк победы в деле достижения справедливости… – Он немного волновался и подвигал рукой, как бы ловя равновесие.

– Друг Аркадий, не говори красиво, – сказал лысый, который был учителем литературы в вечерней школе завода. – Товарищи, я скажу проще. Сколько можно воровать!

– Всегда! – подтвердил Груня с уверенностью хозяина и человека бывалого.

– Именно! – подхватил лысый. – Как говорили карбонарии Гарибальди – баста! У кого они воруют? У тех, кто работает. У тех, кто служит в армии и на флоте. Разве ваше начальство не обкрадывает вас?

– Нас! – подтвердил Груня и подпрыгнул от Шуркиного щипка.

Тут Хазанов в белом колпаке выставил в амбразуру горячий пирог. Это на миг сбило пафос речи, одновременно придав ей праздничность.

– Разве наши и ваши семьи не… недоедают? – с наката продолжал лысый, сглотнув от запаха. – Ради чего? Деньги не исчезают в природе, как не исчезает ничто: если их много у одних, то именно потому, что нет у других. Капиталистическое перераспределение – это пир хищников. Ради того, чтоб их два процента покупали виллы… – То есть он тоже не говорил ничего нового, отчего старое, однако, не переставало быть правдой.

– Мы счастливы приветствовать вас, ребята… начал, в свою очередь, усатый борец и поднял по-коминтерновски кулак.

– А вот и обещанное счастье, – сардонически усмехнулся Колчак, вставая в дверях. – С таким счастьем – и на свободе. Ну что, птицы счастья завтрашнего дня? Почему прекращены работы?

– Работы закончены, товарищ командир. – Инженер встал, и следом поднялись остальные. Революционный военный совет, блюдя достоинство, поднялся не то чтобы нехотя, но с затяжкой: хотим – встаем, а можем и вообще не вставать, навставались, хоре.

– Старший механик!

– Работу принял, Николай Павлович. Все в порядке. Товарищи поработали на совесть.

– Всех благодарю за службу и работу, – резюмировал Колчак. – А теперь, как говорится, на свободу с чистой совестью. На совесть заработанные деньги вы получите на своем заводе. Директору заплачено наличными.

– У графа получишь, – угрюмо проговорил один из пацанов.

– Для нас честь ремонтировать Аврору бесплатно, – объявил инженер, – товарищ командир.

– Я не товарищ, а господин. И не командир, а старший помощник, – непроницаемо отозвался Колчак. – Сейчас, господа, прошу всех наверх. Флаг пока возьмите с собой.

Не совсем понимая ситуацию и стараясь вникнуть в столь мгновенное ее изменение, коммунисты двинулись к дверям.

– Вообще-то мы не договорили, Николай Павлович, – сказал Шурка.

– Обращаться потрудитесь по уставу, старшина второй статьи. Потом договорите. Нет, вот к этому трапу, пожалуйста…

– Мы давно ждали, когда вы пойдете на Москву, товарищи! Мы знали, что это должно произойти!

– Вот и отлично.

На палубе Колчак отпустил внутренний ограничитель и загремел:

– Вахтенные!!! Проводить гостей с корабля! Боцман! Базар на палубе!!! Повторится – повешу!

Несколько ошарашенные и сбитые с толку такими проводами, делегаты партийной организации кучкой спустились на причал. Они не учли одного – застарелой ненависти офицеров к любым политработникам и партсобраниям.

– Пр-риготовиться к отходу! Старшине второй статьи Бубнову – сутки ареста! Снять ремень и в трюм мерзавца!

Оплеванные коммунисты развернули митинг на стенке.

Возвращавшийся Ольховский со свернутым в трубочку листом вежливо с ними поздоровался, подозрительно взглянул на знамя и поднялся на корабль.

– Товарищи! Мы выполнили свой рабочий долг – вы можете продолжать ваш исторический рейс!

– Вам надо бороться с несознательностью и угнетением некоторых офицеров, товарищи!

– Я тебе покажу угнетение офицеров! – не выдержал Колчак и приласкал наган в кармане плаща. – Я тебе покажу семнадцатый год! – И напоказ переложил наган из правого кармана в левый. – Своей рукой шлепну… в самую патоку. (Ну и слова у меня, подумал он со злой смешинкой. Откуда что выскакивает.)

Вылезший вместе с матросами наверх Груня обнажил маузер и теперь растерянно поводил опущенным стволом, не зная, на кого его направить.

– Отберите у придурка ствол! Еще у него маузер увижу – руки оборву!

Груню мягко обезоружили и пихнули вниз:

– Вали от греха подальше.

– Отдать кормовой!

С причала раздалось:

– Вставай, проклятьем заклейменный!…

– Не дождетесь! Импотенты! Отдать носовой! Радист – музыку на отход: погромче!

– Весь мир насилья мы разрушим!…

– Если вы совсем устали – сели-встали!!! сели-встали!!! – оглушила трансляция: маркони научился понимать музыкальные потребности начальства.

– Мы наш, мы новый мир построим… – слабо доносилось с берега.

– Соблюдайте правила движе-ни-я!!! – трубно крыли рупора.

Музыкально-идеологическая дискуссия возбудила незатейливое ржание команды. Битву за умы можно было считать выигранной.

– Лоц-ман! Где твое место на отходе?! старый болтун… В рубку его!

И, убедившись, что Ольховский на мостике, Колчак прислушался к сердцу, споткнулся о комингс и направил шаги в медизолятор: пить бром и валерьянку.

Заполировав их стопкой спирта, отмякнув и успокоившись, он сказал доктору:

– Чем дальше, тем больше из всех деталей туалета на людях мне нравится пеньковый галстук. Нет? Коммунизм хорош как Раскольников с топором – капитализм пугать. Нет хуже царя, чем вчерашний раб. Коммунизм прекрасен, но только в угнетенном состоянии. Идеалу положено оставаться идеалом.

– Николай Павлович, – с предельной мягкостью возразил Оленев, – я боюсь, что вы неправы минимум четырежды.

– Это как?

– Во-первых, вы зря волнуетесь. Во-вторых, какая разница, что они говорят, главное – они нас отремонтировали как родные, быстро и качественно. В-третьих, ведь только благодаря им мы идем дальше. В-четвертых, и это главное, мы и они хотим, собственно, одного и того же.

– А Военно-медицинскую академию, как рассадник заразы и питомник бездельников, пора закрыть, – ответил Колчак. – Хотят одного… Все хотят одного – чтоб хорошо было. Молод ты еще, летеха, так вот запомни: если тебе кажется, что человек дурак, но хороший – то дураком он останется, а сволочью его сделает весь ход событий, вызванных его дуростью.

Он прислушался к собственной мудрости, остался доволен и подобрел. Выпил еще и добавил поучительно:

– Если бы эта шваль в семнадцатом году…

– Какая именно шваль, Николай Павлович?

– М-да. Все они шваль. Я имею сейчас в виду – если б эти козлы из Учредительного собрания не трясли трусливыми мудями, когда один наглый матрос с пятизарядкой сообщил им, что караул, видите ли, устал… устал – так и пошел на хуй!!! – вместо того, чтобы расходиться, взяли бы в руки винтовки и сказали матросне, что пошли б они подальше, потому что Учредительное собрание от них устало! – так и сейчас все было бы в порядке. А так мне знаешь что снится? Прорубь мне снится! А над ней кто-то поет – прямо бельканто: Гори, гори, моя звезда. И к чему бы это, доктор? Ненавижу!