Омоновцы свернули на Сенную. Кавказцы зашевелились, переговариваясь. Роман помедлил.
«И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю — и произошли голоса, и громы, и молнии, и землетрясение», — заторопил события вдохновенный пастор. Роман пожал плечами, запалил первый взрывпакет, прикурил и бросил.
Взрывом опрокинуло мангал, рассыпались шашлыки и угли, врассыпную бросились кавказцы. Картежника, сиганувшего вверх по лестнице, накрыл второй пакет. Грузовик, на скорости вывернувший с Сенной, потерял управление и врезался в одну из иномарок, припаркованных на набережной. Легковушка смяла чугунную ограду и со скрежетом обрушилась в канал вверх колесами.
Роман споро разбрасывал шашки, валил дым, народ в панике бежал, падал; кто-то с переляку палил из газового пистолета… Жарко занялись ящики, припасенные шашлычниками на дрова. Роман, уже на бегу, швырнул в огонь рюкзачок с оставшейся пиротехникой.
Первая молния всухую с жутким треском разорвала небо — и тут же раздался взрыв. В домах на набережной повыбивало стекла. В кромешном дыму от разметанных шашек носились и вспыхивали сигнальные ракеты, рикошетом отлетая от стен. С яркой вспышкой взорвалась легковушка. Люди, топча друг друга, давились и орали у лестниц.
Нашлись сообразительные. Лупоглазый, похрюкивая в своем противогазе, короткими перебежками шнырял среди брошенных вещей. Попадались деньги. Оглушенный Роман, задыхаясь в едком дыму, прихватил пачку червонцев в банковской обертке.
Он выбрался к следующему спуску. Здесь творилось светопреставление. Снизу рвались, надрывались, давились, работая кулаками и ногами. На лестнице образовалась пробка, люди хрипели, визжали, матерились. Истошно плакал ребенок. Кто-то закричал из толпы, показывая на Романа. Завыла сирена. Неподалеку, судя по возгласам за спиной, патруль накрыл лупоглазого…
Представление продолжалось.
Громыхнуло. Упали первые капли дождя. Роман перепрыгнул через дауна в клетчатом пальто, валявшегося у стены с неестественно отвернутой головой, на ходу распечатал деньги и швырнул их за спину. Толпа, затихшая на миг, качнулась и заголосила пуще прежнего. Еще раз грохнуло — и хляби разверзлись…
У следующего моста вымокший до нитки Роман оглянулся. Шквальный ливень сбивал дым, подсвеченный полыхающей легковушкой и разноцветными служебными мигалками; надрывались сирены. Набережные с двух сторон перегородили пожарные машины. Людей, выдавливающихся из канала, сбивало в кучи, как мусор, и относило прочь.
Внизу бесновались, кто-то от выхода повернул назад; бросались за банкнотами, сшибая друг друга. Завязалась драка; иные на четвереньках выгребали втоптанные бумажки. Вовсю орудуя дубинками, сквозь толпу остервенело ломились омоновцы. На фарватере бурлил и пенился грязный ручей.
Миновав мост, Роман оказался в тупиковом отрезке — до верхней плотины у Гороховой тянулись ровные стены без единого спуска. Посредине канала, за мощным бетонным основанием на месте разлома, тарахтел бульдозер, брошенный работягами. Роман бежал к нему.
По набережной, мимо треснувшего фасада расселенного аварийного дома, неслась патрульная машина. Из-под моста выбежали служивые с дубьем. Ловушка захлопнулась.
Роман влез в кабину, дернул рычаг; бульдозер взревел и, быстро набирая скорость, покатился на плотину. Тормознувшую патрульную машину завертело волчком, вынесло на тротуар и грохнуло о стену дома. Бульдозер с лязгом и скрежетом врезался в плотину и взревел на месте, кромсая гусеницами грунт.
Покореженные крепления не выдержали, и сварной щит временной плотины рухнул под напором воды, за ее грохотом и гулом почти неслышно сминая кабину. Вырвало дверцы. Дизель захлебнулся, бульдозер отбросило, проволокло и вместе со щитом вывернуло наискось к чудовищному потоку…
Преследователей смыло. Из разбитого «уазика», завывающего на тротуаре, выскреблись милиционеры; по металлическим листам, под углом накрывшим бульдозер, ударили пули. Полуживого Романа, чудом высвободившего сдавленную ногу, вода выбила наружу.
Его перевернуло, ударило о дно, вынесло на бетон и понесло, как по желобу… У Сенного моста, где пожарные с двух сторон дружно лили воду, было всё еще дымно и людно. Роман судорожно выгребал по фарватеру. Рядом плыли вещи, ящики, мусор. Он дотянулся до пенопластовой коробки из-под какой-то импортной радиотехники, перевернул и сунул в нее голову, придерживаясь руками за края.
Гремел гром. По коробке молотил дождь. Несло быстро, быстро прибывала вода; Роман захлебывался.
Потом поднявшаяся вода начала останавливаться; пришлось бросить коробку и плыть.
Под Львиным мостиком он выгреб к берегу, встал на дно и прижался к стене. Дождь глухо гремел по мосту, струи лились сквозь дощатое покрытие, по сторонам моста сыпалась водяная пыль. В канале вспененная вода клокотала и кипела под ливнем.
Наверху не было ни души… На Николе, как набат, бил колокол, созывая к обедне. Хромая, Роман побрел к выходу.
Скамейку унесло. У спуска барахталась крыса, пытаясь выкарабкаться. Неподалеку, как буек, раскачивалась вверх дном керосиновая лампа, родная «летучая мышь»…
Опять пришлось плыть. Давясь водой, Роман засмеялся, представив ловцов и ныряльщиков, которые наверняка появятся на канале… Когда он вернулся вместе с лампой, крыса уже утопла.
Он с трудом выбрался из воды и упал на ступеньки. Судя по всему, его потеряли — и теперь вряд ли стали бы искать здесь, поблизости от омоновской казармы. Так что можно было отдышаться, а потом спокойно двинуть к Михаилу — обсушиться, смуту переждать да и пообедать наконец как следует.
Римские каникулы
Год 1991
Неважно, кто сказал, что в начале было слово, и слово было убого. Всё равно нужно было как-то начинать, и недоставало одной лишь первой фразы — той, единственной, единственно возможной, которая только и могла случиться и должна была случиться, даже если никакого смысла в этом не было.
Неважно. В самом деле, неважно, кто именно когда-то заявил, что «Рим» — это микромодель мира, хотя то был не кто иной, как Ланс, и неважно, что был он по определению занудой, а по жизни — вирусной занудой. А кто-то, будто заразившись, возразил тогда, что всё это не так, всё наоборот, потому что «Рим» есть «мир», но шиворот-навыворот, если прочитать его задом наперед.
А кто сказал — неважно: Герцог, Мартин, Ромка, Фэн, Дрюля, кто угодно, даже Мойшиц, даже Аристарх, а то и вовсе даже какая-нибудь нечаянная «римская» старлеточка, вечная и очередная. Неважно, разумеется, какая, — Михаил, по крайней мере, к вечеру в статистках последовательно путался, никому из них не возражал и ничему на всякий случай не противился.
А посему совсем уже неважно, кстати, что конкретно Миха не сказал, но в ответ тогда вычурно подумал, хотя…
Неважно. У каждого свой мир, у каждого свой «Рим»… Притом непринципиально даже, что «Рим» официально вовсе не был «Римом». Всё равно все пути вели сюда, в заведение на Петроградской, где за избыточным фасадом из витринного стекла, выгнутым дугой к скверу с памятником поэту Бальмонту, соседствовали бар типа гриль и забегаловка класса кафетерий. Грильник отличался светской гниловатостью, кофе в кафетерии отчаянно горчил, а памятник Бальмонту при ближайшем рассмотрении оказывался монументом изобретателю радио Попову — однако же и это всё, по большому счету, было тоже несущественно.
Оживленное местечко на углу Кировского, ныне Каменноостровского, проспекта и речушки Карповки, в двух шагах от станции метро, на перепутье трех веселых вузов — медицинского, химико-фармацевтического и электротехнического, — свято место зря не пустовало. Подкрученная публика хаживала в бар, а завсегдатаи, люмпен-интеллигенция из числа студентов, или бывших студентов, или людей случайных, но забавных, прихватистому гнильнику с претензиями предпочитали прокуренную кафешку с неизбывным скверным кофе, дешевыми пирожными и тусовочной атмосферой с необременительным привкусом богемного изгойства.
Искус избранности при незваности! Что-то в этом было от юности, что-то в этой юности было от игры, от подмостков, от лицедейства, в конце концов — от блоковского балаганчика, и недаром выговаривалось не в, а на: зайти на «Рим» — как «на сцену» или как «на площадь»; но когда-то что-то в этом было.
«Рим» был образом жизни. Здесь прогуливали лекции, убивали время, «забивали стрелки», засиживались допоздна, без меры поглощая пережженный кофе, общались по нужде, по существу, по делу, по привычке, просто так и ради удовольствия, упражняясь в острословии, переваривая информацию, перекраивая новости и сплетни.
«Рим» никого прицельно не приваживал и активно никого не отторгал. Здесь попадали в тему праздный косячок и крамола в самиздате, коньячок по вкусу уживался с пор-твешком по средствам, рубль «до востребования» оборачивался загулом до упора, а дежурные, до пошлости заезженные пристёбы перемежались головокружительными романтическими выходками.
