– Ладно. Только ты это… когда воевать станешь, уж поосторожнее там. Постарайся не убивать никого и сама не погибнуть…
– Нет, – задумчиво сказала Люша. – Убить – это слишком просто. Я уж знаю теперь. Нынче я по-другому действовать буду. Не бойся, Марыська.
– Не бойся… – проворчала Марыся. – Мне, если хочешь знать, Ноздря до сих пор во снах является. В кровище весь и руки тянет… Ору от страха так, что Атька с Ботькой с двух сторон кидаются…
– Странно. – Люша презрительно дернула носом. – А мне вот почему-то не является, хоть это я его и порешила. Трусиха ты…
– Не только в этом дело, – возразила Марыся. – Я про то много думала – он же, в общем, за обыкновенное мужиковское дело погиб. Думаешь, ко мне, окромя него, теперь вот никто за пазуху не лезет, в углу зажать, снасильничать не пытается?
– М-да… – Люша, откинувшись, оглядела подругу. За прошедшее время Марыся полностью расцвела пышной, наполненной юными соками красотой. Высокая грудь задорно выдавалась вперед, кожа светилась, как розовая жемчужина, толстая коса лежала на плече хлебной плетенкой. – Да уж, как у нас в деревне говорили: на такую красу и у огородного чучелка соломенный хрен встанет!..
– Спасибо на добром слове, подруга!
– Завсегда пожалуйста… Ясно до слез, что пьяный трактир тебе самое место. Но погоди! Я вот со своими делами разберусь, тебя к себе заберу.
– Мое место не купленное! – Марыся надменно вздернула короткий нос. Как созрела окончательно, наследственный польский гонор в ней то и дело давал себя знать. – Говорила ж тебе: я при трактирах останусь. Забыла все? Как в ресторан ездили? Что ж, понятно, другие небось, поважнее дела нашлись…
Прежде Марыся подробно расспрашивала Люшу про венецианцев. Смешно: ревновала к Камише. Нашла к кому…
– Да ладно тебе… Атька с Ботькой как?
– Хорошо. Здоровы. Нищенствуют успешно. Ботька жалостным голосом песенки научился петь, а Атька ему подвывает и на губах вот так делает: «Тпру-ту-ту! Тпру-ту-ту!» – (Марыся, оттопырив полные розовые губы, сверху вниз провела по ним пальцем. Жест получился настолько бессознательно эротичный, что Люша, сморгнув, только длинно вздохнула, где-то даже и вправду пожалев убиенного Ноздрю.) – Им много подают, на сласти даже хватает. Только вот дед Корней после зимы что-то сдал…
– Все надо решать… – сосредоточенно сказала Люша. – Все.
– Ты уж – решатель… – усмехнулась Марыся. – Ножиком в бок.
– Я, – серьезно кивнула Люша. – Кто ж за меня? Я теперь умнее стала, многому научилась. Пора уж мне. Ты давай говори!
– Что ж говорить? – растерялась Марыся.
– Говори: благословляю Люшку на свершение праведной мести, успешное замужество и прочее, как повернется, но чтоб ко благу…
– Благословляю Люшку на свершение… – серьезно начала Марыся, но не выдержала и прыснула в кулак. – Чушь какая-то!
– Говори, а то не сбудется! – взвизгнула Люша и чувствительно ткнула подругу локтем в бок.
– Благословляю! – воскликнула Марыся и высыпала Люше на голову семечки из кулька.
Люша уже готова была броситься с кулаками, но взглянула на Марысино лицо с вытаращенными голубыми глазами и раскрытым ртом и расхохоталась.
– Ой, прекрати! – замахала руками Марыся. – Прекрати быстро, Люшка! Вон, гляди, от твоего смеха даже все голуби разлетелись!
– Наоборот, слетелись. Ну я пошла. Не поминай лихом. Встретимся еще.
Встряхнула головой. Голуби суетились среди булыжников, выклевывая рассыпанные семечки.
Весеннее солнце согревало Москву, играло на куполах многочисленных, похожих на разноцветные пряники церквушек. Несмотря на ласковое солнечное тепло, Марыся смотрела Люше вслед и ежилась от внутреннего холода. Она искренне любила подругу, но и прежде временами испытывала при общении с ней тревожный озноб. А уж после известных событий… И что за непонятную месть она еще задумала? Кому мстить?
– Я должна теперь в Синие Ключи поехать.
– Конечно, деточка, но именно сейчас никак невозможно. Я же гласный Думы, вы знаете, у нас в четверг важное заседание по реконструкции канализационных стоков, без меня там никак не обойтись.
– Так вам и не надо, – пожала плечами Люша. – Заседайте на здоровье.
Лев Петрович сидел в своем чипендэйле, а Люша расположилась у окна в старинном кресле красного дерева, с ручками, изображающими дельфинов. Смотрела на стены с синими обоями, увешанные фамильными портретами, и сосредоточенно ковыряла ногтями дельфинью чешую (почему дельфины были покрыты чешуей – неизвестно, но это было именно так).
– Но кто ж поедет с вами?.. У Джорджи занятия в университете, у Луиджи выставка, Энни могла бы, это бы ее даже развлекло, но у нее, ты знаешь, как назло, дочка краснухой заболела… Но раз вы хотите, мы, разумеется, поедем. Подождите несколько дней, я все улажу, возьмем все бумаги, юриста, кого-нибудь из наших в компаньонки вам…
– Камиша со мной поедет, – сказала Люша и опустила все-таки глаза, чтобы не встретиться сразу взглядом со Львом Петровичем. – Мы уж договорились с ней. И еще Максимилиан Лиховцев, я его с детства помню, а тут и у вас повстречала. Он к своим родителям едет, у них усадьба от Синих Ключей недалеко, заодно и нас взять согласился. Так я хотела вас просить: мы и на поезде можем, но если вы свою карету соблаговолите дать, так это для Камиши удобнее всего выйдет…
– Любочка, что за странные фантазии! – Лев Петрович тревожно шевельнулся в кресле, обернул в пальцах цанговый карандаш и принялся быстро рисовать орнамент на клочке бумажки. – Камиша очень больна, она не может никуда ехать!
– Камишу все врачи уж на кладбище снесли! – горячо сказала Люша. – А она покудова тут. Чего ж ей не развлечься путешествием?
– Да она последнюю неделю практически не встает с постели! Какое путешествие?!
– Ей жить надобно, а не в постели лежать! А коли уж все равно помирать, так чтоб хоть интересно вышло.
– Как странно вы мыслите…
– Да уж как умею… Лев Петрович, голубчик, у меня же с детства так: я ведь все-все понимаю: как выйдет прилично, как положено, как в обществе надо – но чувствую наоборот и знаю: как я сердцем ощущаю, так и верно. Как будто мне кто знак дает… И все тогда во мне волнуется: что же это? Кто же…
Лев Петрович тоже заволновался. Нажал излишне, сломал грифель карандаша, отбросил его в сторону, тут же схватил другой из специального углубления в столе, где помимо карандашей лежали еще циркули, ластики и прочая чертежная мелочь.
– Деточка, деточка, как же вы не понимаете, это же сам Господь вас ведет! Он вас в испытаниях немыслимых сохранил, и тело ваше, и, главное, душу. Ему упование! Что Господу нашему светские условности, общественные предрассудки…
