Теперь она работала фрезеровщицей на заводе и жила тихо.
– С чем пожаловали?
– Николай Иванович, насчет прописки мы, – заговорила Доброхотова. – Поженились, а живем порознь. Вот решила мужика в дом взять.
– Муж–то откуда?
– Москвич я, – выдохнул парень.
– Судились?
– За кражу, – ответил прямо.
– Чего ж к Галине перебираетесь? Или жилплощадь своя не позволяет?
– Позволяет. Наш начальник милиции не позволяет.
– Что ж он так?
– Кто его знает? Сказал: иди к жене. Коли любит, пропишет. Тебе у нее спокойнее будет. Отвяжешься от старой компании – тебе же на пользу. Вот мы и пришли.
– Пришли, говоришь? А я ведь тоже не из добреньких…
– Гражданин начальник, – забасил парень. – В отношении меня можете быть спокойным. Все плохое я в колонии оставил…
Доброхотова попыталась вступить в разговор.
– Подожди, Галина, – остановил ее муж. – Я сам расскажу. Гражданин начальник, когда я воровал, мне все равно было, как на меня люди смотрят. А сейчас не все равно. Вот уже год на свободе, а каждый день стыдно за прошлое, хоть и рассчитался за все сполна… Объятий распростертых не жду – не с войны героем прибыл, но ведь можно же человеку поверить? Вот и вы сейчас выслушаете по долгу службы и откажете.
Его перебила Доброхотова:
– Николай Иванович, жизнь у нас обоих непутевая была. И годы пролетели, их теперь не вернешь. И он и я хотим, чтобы прошлое осталось в прошлом. Потому что осознали, что не жизнь с нами, а мы с жизнью по глупости своей фокусы откалывали. Может быть, я грубо говорю, но верно. Не отказывайте ему в прописке. – Она встала и шагнула вперед, словно пытаясь загородить собой мужа. – Что станет с нашей любовью, если мы врозь будем? Мы ведь тоже хотим счастливой жизни. Может, это у нас единственная возможность поддержать друг друга…
Арсентьев промолчал и начал читать заявление, к которому были аккуратно подшиты справки, выписки, характеристики…
«Участвовал в общественной жизни… Когда начальник колонии вывел меня за ворота зоны и говорил напутственные слова, у меня комок под горло подкатывался… помогите мне устроить мою жизнь, если вас это не затруднит…»
– Характеристики не поддельные, гражданин начальник, настоящие. Я их трудом заработал, – он протянул перед собой тяжелые ладони. – Что мне кража и судимость дали? Морщины на лице, седину на голову да ушедшую радость!
Арсентьев заметил, как Доброхотова дернула своего мужа за полу пиджака.
– Вы насчет сердоболия не давите, – оторвался Арсентьев от бумаг, – все мы чувствительные. И закон чувствителен тоже. Жаль, что, когда на преступление шли, вы про это забыли. Посмотрите, сколько у вас в приговоре потерпевших указано. Послушали бы их мнение.
– Понимаю – судимость не Почетная грамота. Но жить–то надо. Мне бы только работу здесь по специальности подобрать. Слесарем–сборщиком…
– Работа найдется. Район промышленный. Вы после освобождения где работали?
– На комбинате. Сначала грузчиком, потом электриком.
– И что же?
– Через полгода уволился.
– Зарплата не устраивала?
– По собственному желанию… Зарплата устраивала.
– Тогда чего же…
– Не мое, начальника желание было. Не согласился я с ним…
Арсентьев убористым почерком написал на заявлении: «Прописку разрешаю».
– Николай Иванович! Никогда не думала, что в милиции я могу быть такой счастливой, – почти прокричала Доброхотова.
Часы пробили половину шестого. В кабинете жарко. Мучает жажда. Арсентьев выпил уже стакан воды. Очень хочется курить, но у него твердое правило: во время приема граждан – ни одной сигареты. А посетителям, казалось, не будет конца. В кабинете появилась немолодая интеллигентного вида женщина. Арсентьев узнал ее сразу – его бывшая учительница географии. Он вышел из–за стола к ней навстречу.
– Здравствуйте, Клавдия Дмитриевна!
– Здравствуй, Коля! – Взглянув на столик, уставленный телефонами, она серьезно проговорила: – Вот ты теперь какой важный. Поздравляю! Я рада, что милиция пополняется образованными, отзывчивыми людьми.
Арсентьев смущенно улыбнулся.
– Не скромничай… Как дома?
– Спасибо, Клавдия Дмитриевна. Вы–то как?
– Годы летят, но на здоровье не жалуюсь. Но, видно, скоро буду. Соседи заставят.
– Что случилось, Клавдия Дмитриевна?
– Понимаешь, Николай, – сказала она, вздохнув, – это может показаться пустяком. А для меня – серьезно… Монахова, соседка моя, ведет себя, мягко говоря, плохо. Даже на мою Альму ополчилась.
– Это на собаку, что ли?
– Да! Не люблю о людях дурно говорить, тебе это известно. Но о ней и хорошего ничего не скажешь. Злой человек. Жестокий даже. Вчера ее ребята на пустыре набросились на Альму. Камни и палки в ход пустили. Собака старая, убежать не может. К земле прижалась, дрожит вся. Хорошо, что я подоспела вовремя, – забили бы.
– Зрелище, конечно, отвратительное…
– А Монахова высунулась в окно, хохочет. Кричит на весь двор: «Ты, старый нафталин, лучше бы детей завела вовремя, а не с собакой возилась. На моих ребят не смей голос поднимать. А собаку твою все равно изведем».
«Да, у каждого свои проблемы, – подумал Арсентьев. – Для старого, одинокого человека это, может быть, и трагедия».
– Ну а в остальном–то она как? Нормальный человек? – спросил Арсентьев.
– А что ты хочешь узнать? Я пыталась с ней говорить. Но в ответ – неприязнь.
– Хочу понять, в чем дело. Вы рассказали, как она в окно высунулась и кричала. А я хочу знать, какая она дома, когда окна закрыты.
Клавдия Дмитриевна усмехнулась.
– Зачем тебе это?
Арсентьева смутил вопрос, и, наверное, от этого он заговорил с необычной горячностью:
– Да как же еще спасти вашу собаку, Клавдия Дмитриевна? Чтобы поговорить с Монаховой, надо понять ее. Может, жизнь у нее нелегкая?
Учительница задумалась и ответила:
– Нелегкая. Это правда. Сначала проводником на железной дороге. Потом маляром. Без мужа двоих ребят растит. Но такая жестокость…
– И никто не помогал ей?
– Не знаю…
– Хорошо, приглашу я ее, побеседую…
– Очень прошу тебя, Николай, сам разберись. И не наказывай ее. Наверное, ты прав – и с озлобленным человеком надо искать общий язык.
– А разве вы нас наказывали, Клавдия Дмитриевна?…От разговора с полной женщиной и ее белобрысым сыном остался неприятный осадок. Беседа с ними оказалась короткой.
Парень вернулся из колонии. Комиссия по делам несовершеннолетних направила его в пятое автохозяйство. Но там в приеме на работу отказали. Начальник отдела кадров заявил, что без среднего образования в ученики автослесаря не возьмет.
«Ну и бюрократ же этот Долбилов, – думал Арсентьев. – А ведь знает, что творит беззаконие. Знает, но творит. Не за дело, за свое спокойствие борется. Видно, хорошо усвоил, что нередко личная его работа оценивается не количеством добрых дел, а процентом нарушений трудовой дисциплины, увольняемости, текучести кадров…»
Арсентьев вспомнил, как этот Долбилов на районной комсомольской конференции говорил о
