Читаем без скачивания Кандибобер(Смерть Анфертьева) - Виктор Пронин

Анфертьев прошел по извилистому проходу между столами и скрылся в своей лаборатории. Света проводила его взглядом, поскольку не смотрела на часы. Она подумала, что Вадим Кузьмич, пользуясь положением свободного художника, мог бы не торопясь подняться к буфету, но нет, почему-то остался здесь.

Когда стрелка коснулась наконец заветной черточки и женщины необузданно умчались вон из бухгалтерии, чудом не вынеся дверь вместе с рамой, Света лишь посмотрела им вслед, и не было в ее взгляде ни усмешки, ни осуждения. Возможно, она их и не видела, не слышала топота над головой, не заметила, как легкой рябью пошел потолок. Она подошла к двери фотолаборатории и, изогнув указательный палец, легонько постучала в картонную дверь, уверенная, что Анфертьев там, в красных своих сумерках. Но никто не ответил ей, хотя Вадим Кузьмич всегда узнавал ее стук и всегда радостно откликался. "Бегу! — кричал он. — Спотыкаюсь!

Теряю калоши!" И Света заранее улыбалась, чувствуя, что Анфертьеву приятно ее видеть.

Но сегодня Вадим Кузьмич не отозвался. Он сидел, затаив дыхание, презирая себя, и оставался твердым в своем злом замысле. Света удивилась, постучала еще раз и, не задерживаясь больше, набросила пальто, прихватила сумочку и вышла, заперев за собой дверь. Анфертьев слышал, как проворачивается в замке ключ, как Света для верности дергает дверь с той стороны. Уже с той стороны. Он услышал даже стук удаляющихся каблучков, и стук этот отозвался в его душе безутешной болью. Все в этот проклятый день проис-1 ходило в последний раз, все обрывалось, все исчезало в пропадающем времени, хотя и оставалась у него немыслимая надежда, что не все гибнет, не навсегда, что можно еще кое-что сохранить, оставить на черный день. Ошибка. Единственное, что удается в таких случаях, — оттянуть конец, только оттянуть, но это сделает его еще страшнее.

Ничего не останется.| Где-то там, в оставленном мире, слышались голоса, чьи-то шаги, хохот, глупый, безудержный хохот людей грубых и бездушных. Что делать, в таких случаях самый мелодичный смех кажется вопиюще неуместным. Мы все слышим время от времени такой смех, ненавидим его и потом стыдимся своих чувств.

Из своей преступно-красной комнаты Анфертьев видел плотную очередь бухгалтерских женщин, втянувших животы, чтобы быть ближе к прилавку с кефиром, видел Свету в пронизанной осенними лучами рощице, Квардакова в мохнатом пиджаке и со сжатым кулаком, плотно лежащим на холодном стекле стола, Таньку в детском саду — ее взгляд был устремлен на часы, висящие между домами у подземного перехода. Танька с нетерпением ждала, когда за ней придет отец, Вадим Кузьмич Анфертьев, обуреваемый в эти минуты страстями подлыми и корыстными. На какое-то мгновение его охватило полнейшее безразличие и к Сейфу, и к его содержимому, но он подавил в себе это чувство как слабость, как страх перед неизвестностью и казнясь, страдая... поднялся и откинул крючок.

Шагнув в залитую солнечным светом бухгалтерию, придирчиво осмотрел ее, заглянув за шкафы, под столы — не остался ли кто за вешалкой, чтобы подтянуть рейтузы, или почесать между лопатками, или пришить пуговицу. Но нет, бухгалтерия была пуста. Тогда еще раз проверил снаряжение.

Ключ от Сейфа? В кармане.

Перчатки резиновые? Есть.

Меченые монеты? На месте. Потерпите, дорогие, недолго осталось.

Пакет для денег? Держись. Совсем скоро.

Ключ от двери в комнату архива? Есть.

Ключ от кабинета Квардакова? Где же он?! Черт! Ага, нашелся.

Все?

Или что-то упущено?

Кажется, все.

Анфертьев вышел на свободное пространство комнаты и остановился в солнечном квадрате. За окнами ходили люди в промасленных прожженных спецовках, отъезжали машины, кто-то кого-то искал, кто-то от кого-то прятался — обычная производственная жизнь. Анфертьев не удержался, задернул штору. Мало ли кому придет в голову — расплющить поганую свою морду о стекло и заглянуть в бухгалтерию. И Вадим Кузьмич старательно поправил складки пыльной шторы. Подошел к двери и опустил кнопку запора — теперь никто не войдет. Будет ковыряться с замком, будет чертыхаться и звать на помощь, но не войдет. Не помешает. Не застанет.

Подошел к Сейфу.

Никаких чувств, исходящих от этой громадины, уловить Анфертьеву не удалось.

Перед ним стоял железный сундук и ничего более. И ладно. И хорошо.

По прикидкам Анфертьева получалось, что у него было пять минут, не более.

Две минуты уже прошло.

Оставалось три. Те самые три надежные минуты, в течение которых ни одна из женщин не начнет колотить в двери, не вернется Света, чтобы подготовиться к выдаче денег, не придет шальная мысль в непутевую голову Квардакова.

С улыбкой, более походившей на оскал, Вадим Кузьмич Анфертьев натянул резиновые перчатки, пошевелил в воздухе припудренными тальком пальцами и с такой же напряженной улыбкой, с какой его отец когда-то резал свинью, приговаривая:

«Потерпи, милая, сейчас все пройдет, все будет хорошо, потерпи немного, вот видишь, тебе уже не больно...» — ласково говорил, жалеючи и сострадая этой захлебывающейся кровью свинье, проталкивая тем временем в нее длинный, отточенный накануне нож с деревянной надколотой ручкой, вот с такой же улыбкой Анфертьев протолкнул в Сейф длинный тяжелый Ключ и не заметил даже, как произнес те же слова: «Потерпи, дорогой, я быстро, я сейчас... Вот тебе уже и не больно...»

Оглушительно прозвучал щелчок в глубинах замкового устройства, потом еще один, уже потише. Тяжелая литая рукоять повернулась легко, даже охотно, словно поощряя Анфертьева к решительным действиям — так старая красотка бесстыдными телодвижениями и доступностью подталкивает наивного парнишку к поступкам запретным и срамным.

Дверь знакомо поплыла в сторону, раскрывая темное нутро Сейфа. На металлической полке лежали пачки денег, излучая желтый, зеленый, фиолетовый свет. «Пятьдесят тысяч или больше, — обронила в разговоре с кем-то Света. — Думаешь, легко тащить на себе пятьдесят тысяч!» — сказала она, и, хотя Анфертьева не было в бухгалтерии, он услышал эти слова через несколько комнат и коридоров, стен и потолочных перекрытий, через кирпичные простенки, слои штукатурки, ободранный кафель туалета. То ли опасность обострила его чувствительность, то ли нечистая сила взялась помогать ему в том подлом деле, а может, он и не слышал этих слов — они сами возникли в нем...

С ласковой улыбкой, будто он все еще вдавливал нож во вздрагивающую свинью, Анфертьев принялся сгребать деньги, захватывая сразу несколько пачек и сбрасывая их в целлофановый мешок. Он ожидал, что это будет долгая работа, но с удивлением увидел, что деньги на полке кончаются, что осталось всего пять, три, одна пачка, потом и она с легким шелестом соскользнула в прозрачный похрустывающий мешок.

Все.

Сейф пуст!

Тише! — приказал себе Анфертьев. Ему показалось, что он слишком громко захлопнул дверцу. Впрочем, возможно, пустой Сейф всегда закрывается громко, посрамление, будто причитая от горя.

— Ну, вот и все, — проговорил Анфертьев вслух. — Видишь, как хорошо все получилось... А ты, дурочка, боялась, переживала, крик подняла... — Так говорил когда-то усатый Кузьма, поднимаясь от затихшей свиньи и снимая с рук ее кровь, как снимают мыльную пену.

А мешок и в самом деле был тяжеловатым, для нежных рук Светы уж во всяком случае. Надо же, и никого не посылают в подмогу, кроме хромоногого охранника с разболтанным револьвером, из которого последняя пуля ушла еще в гражданскую войну, когда выясняли между собой отношения махновские хлопцы.

Теперь в архив. Ключ пляшет в руке, вырывается, тычется тупой своей железной дурной мордой вокруг дырки и все никак не может в нее попасть, а где-то голоса, топот по лестнице, кто-то пробежал мимо двери бухгалтерии, а ключ все никак, а в пальцах легкость, в ногах слабость, тошнота, а ключ дребезжит о края скважины, но наконец проникает внутрь, и картонная Дверь проваливается.

Анфертьев бросает мешок и тут же в два прыжка возвращается к входной двери, откидывая кнопку стопора. Боже! Как он вспомнил о ней! Если бы не вспомнил — все бы пропало! Вся его затея лопнула бы! И вся хитрость и многомесячные прикидки рассыпались бы в пепел. Но — вспомнил. И опять в два прыжка в архив и тут же за собой дверь на ключ. И обессиленно привалился к стенке — пронесло.

Дальше проще.

Сквозь пыльные папки, разваливающиеся скоросшиватели, сквозь мешки с бухгалтерскими бумагами, которые никому на всем белом свете не нужны, но хранятся и одним своим существованием делают мир злым, Анфертьев пробрался к старой, заваленной, прогнувшейся, отвратительной полке. Выдернул из глубины приготовленную папку толщиной сантиметров двадцать. Мешок с деньгами вошел в нее легко, все тесемки завязались с первого раза — и продольные, и поперечные. Папка встала на свое место в дальнем углу, отсыревшем и пропыленном, населенном пауками, усыпанном дохлыми мухами, встала и притворилась непорочной, будто ничего не держала в себе, кроме документов о производственной деятельности предприятия по ремонту строительного оборудования, отчетов о перевыполнении планов, итогах соревнования, о премиях и зарплатах, выданных за работу честную и самоотверженную, — вот такой вид был у этой сволочной папки. Но Анфертьев затолкал ее еще дальше, вглубь, завалил папками потоньше, скоросшивателями потолще, с физиономиями попроще, поглупее, не вызывающими подозрений.