Читаем без скачивания До второго потопа - Дмитрий Дивеевский

34

Настя

Осень 1942

Три часа на отдых – все, что могла предоставить Насте начальник полевого госпиталя капитан медицинской службы Сомова. Сама она спала еще меньше и была похожа на тень.

– Ложись, Настенька, пока не рассвело. Через три часа фашисты прилетят.

Настя добрела до своего топчана в подвале бывшей средней школы и упала на тюфяк. Тело гудело от усталости, голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Она почти сутки простояла у операционного стола, помогая врачам оперировать. Запахи крови, хлороформа, карболки действовали на нее удушающе. Второй месяц Настя служила медсестрой в госпитале, прибыв в Сталинград после курсов во Владимире. По разнарядке ей предстояло пойти санинструктором на передовую, но когда начальник медчасти полка увидел тонюсенькую как былинка девочку, он махнул рукой и сказал:

– Куда ей раненых таскать. Отправляйте в полевой госпиталь. Пусть работает санитаркой.

Но работать санитаркой не пришлось, не хватало сестер, и ее поставили к операционному столу – обрабатывать раны, подавать зажимы и делать инъекции. Такому основательно учат в училищах, но война диктует свои законы.

Настя никак не могла привыкнуть к виду человеческого страдания. Оторванные руки и ноги, вспоротые животы и страшные ожоги вызывали в ней чувство внутреннего ужаса. Девушка теряла способность соображать и не слышала распоряжений хирурга до тех пор, пока тот не срывался в крик. Но самые большие муки в ней вызывал вид умирающих. Большинство из них было молодыми ребятами, многие понимали, что доживают последние часы. Они хотели помощи, и Настя невероятным усилием воли должна была скрывать свой ужас при виде приближающейся смерти, и облегчать им последние минуты. Гладить руку умирающего парнишки, говорить ему ласковые слова, улыбаться – это требовало предельного напряжения сил.

Весь мир Насти сузился до полутемного подвального госпиталя, сотрясающегося от непрерывной канонады, загроможденного носилками, с ранеными и штабелями с умершими, с фигурами в испачканных кровью халатах, стонами, криками, невыносимым запахом разорванного человеческого мяса, пополам с гарью и карболкой. Казалось, что это погружение в тяжкий сон. Все существо девушки находилось на пределе, каждый день длился бесконечно. Она была на фронте всего два месяца, а ей казалось, что она воюет всю жизнь. Улетела из души легкая радость любования божьим миром. Сталинградский мир был настолько страшен, что заслонил собою память о прежних картинах жизни. Черные руины и остовы домов, грязные подвалы и норы, в которых прятались люди, непрерывный вой снарядов и бомб, бесконечные смерти давили на сознание, наполняли душу только одной заботой – выжить самой и спасти других. Смерть витала в воздухе повсеместно, испытывая людей на прочность. И удивительное дело, люди выдерживали это испытание. Они оставались деятельными и страстными, забывая о том, что каждую секунду могли погибнуть. Люди сживались с мыслью о смерти, отодвигали ее в сторону и продолжали свою человеческую жизнь. А постоянное присутствие смерти рядом делало их выше и чище. Они забывали о мелких страстях и обидах, открывали в себе способность к такой духовной высоте, о которой может быть, не догадывались. Их жизнь наполнялась подвигом, и они вели себя как люди подвига.

В Настю влюбился хирург Володя Маркович, молодой лейтенант, не успевший закончить медицинского института. Казалось бы природа создала его для того, чтобы быть парой Насте. Он был также невысок и строен, также застенчив и неопытен в любви. Знаки внимания, которые он делал медсестре, могли вызвать улыбку у окружающих, но сегодня они существовали в том мире, который не терпел условностей и насмешки. Никто из врачей не улыбался, когда Володя добывал пару фляжек строго ограниченной горячей воды и вручал их Насте для «бани». Это был царский подарок. У них не было времени на свидания и единственное, что он мог ей предложить – это подменить ее на лишний час отдыха. Она понимала, что он влюблен, это было видно по его глазам, по нечаянному прикосновению рук, по тому, как особенно он с ней обращался. Но он не смел сказать ни слова о своих чувствах. Другие медсестры видели происходящее и завидовали Насте – лейтенант считался завидным женихом – симпатичный, обходительный и щедрый на доброту. Кому не захочется стать его подругой?

– Настя, ты только ему улыбнись разок, по нашему, по особенному, и он твой – как то с улыбкой посоветовала Насте ее напарница Наташа. Такая же молодая и неопытная в жизни, она была более бойкой в любовных делах. А Настя при этих словах вспомнила отчаянное лицо Севки у входа в монастырь и душа ее сжалась. Нежное и верное чувство к Севке продолжало в ней жить как маленький птенчик, постоянно ждущий нежности.

В госпитале было несколько сестричек, стремившихся схватить хоть кусочек счастья перед лицом смерти. Казалось бы, вокруг торжествует погибель, и жестокая битва не позволяет думать ни о чем другом кроме выживания. Если бы не старинная каменная кладка подвала, где когда-то купец Косухин содержал продуктовые склады, если бы не гора обломков от здания школы над подвалом, давно погибли бы они от немецких авиабомб. Работали при свете керосиновых ламп, не обращая внимания на разрывы, оперируя и зашивая поступающих конвейером раненых. Им повезло: госпиталь стоял совсем недалеко от берега Волги, и ему не пришлось под огнем менять позиции. Немцы оттесняли советские части все ближе и ближе к реке, бои шли совсем рядом, но они были уверены, что береговую часть армия не сдаст. Большой удачей было и то, что у них постоянно была волжская вода. Они расходовали много горячей и кипяченой воды, которую таскали по ночам во флягах и кипятили на двух керогазах, работавших непрерывно. Но даже в этой обстановке жизнь брала свое. Когда ближе к полночи стрельба затихала, к девчатам приходили гости – офицеры сражающихся поблизости батальонов. Грязные, уставшие, небритые, зачастую перебинтованные, они приходили на свидания. Это были молодые ребята, для которых жизнь только начиналась, и не было силы, которая остановила бы их. Девушки были рады этим гостям. Здесь вспыхивала быстрая фронтовая любовь, но никому и в голову не приходило ее осуждать. Смерть висела над всеми как постоянное напоминание о том, что завтра может наступить конец жизни. Война многое изменила в понятиях.

Заводилой у медсестер была Катя Семенихина, по прозвищу Семениха – грудастая, и глазастая девушка лет двадцати пяти. Казалось, нет такой войны, которая укротит Семениху. Она любила выпить спирту, повеселиться, и не жалела драгоценных часов сна для того, чтобы провести время с очередным «залеткой». Иногда сестрички собирались небольшими группками с гостями. Странные это были вечеринки, в полутемном подвальном помещении, при свете изготовленного из гильзы светильника, с фронтовой закуской, разложенной на снарядных ящиках. Но молодость и жажда любви брали свое. Уставшие от изматывающих операций, обожженные чужой болью и стонами, девчата словно забывали обо всем и возвращались хоть ненадолго в мир любви и сердечных страданий. Семениха стала зазывать Настю в свои кампании, но это заметила начальница госпиталя Сомова. Капитану медицинской службы Наталье Сомовой только исполнилось тридцать лет. Полгода назад она получила известие о том, что ее муж, также военврач, пал смертью храбрых в сражении под Ельней. Где-то в Мордовии у родственников осталась их маленькая дочка. Наталья мгновенно высохла и стала похожа на сухую вербу. На потемневшем лице блестели два огромных глаза, голос ее охрип от постоянного курения. Но вся манера ее говорила о том, что беда ее не сломила. Она была энергична, требовательна и подчас груба. Сомова сразу поняла, что Семениха может испортить неискушенную душу Насти и когда представился случай провела с девушкой разговор.

– Слушай меня, опытную женщину, Настя – сказала она, зазвав девушку к себе в крохотный отсек. – Я хочу с тобой поговорить. Понимаешь, война скоро не кончится. Служить тебе долго, а вокруг мужики. Ты душа неопытная, можешь и налететь на соколика, да так, что потом всю жизнь жалеть будешь.

– Наталья Васильевна, у меня жених есть. Я ему не изменю.

– Эх, Настя! Человек предполагает, а Бог располагает. Мы женщины так устроены, что сами не знаем, что выкинуть можем. Так иногда голова закружится, что когда очухаешься – дело уже сделано.

Здесь смерть повсюду гуляет, люди сильно меняются. Многое себе позволяют. Знаешь ведь присловье «война все спишет». Это одно. А другое то, что и женские потребности могут заговорить. Думаешь, их просто остановить?

– Я еще этого не поняла.

Настя не привыкла говорить о таких интимных вещах и сказала не совсем правду. Потребность в любовном движении стала смутно назревать в ней. Правда, она всегда представляла при этом Севку, его глаза и его тепло. К тому же здесь, в Сталинграде, она так выматывалась, что эта потребность спряталась куда-то глубоко-глубоко.