Аборигены расступились перед пришельцами и что-то заговорили, показывая на маньчжур, неподвижно стоявших вокруг толстого обрубка дерева, на котором важно, как на троне, восседал седовласый, богато одетый господин.
– Джангин! Джангин! – еле разобрал Невельской в их чуждой русскому уху гортанно-шипящей речи.
Он оборотился к Афанасию:
– Что такое «джангин»?
Афанасий, в свою очередь, спросил Позвейна. Тот что-то ответил, и тунгус перевел:
– Купец это. Богатый старик.
Дальше разговор пошел в тройном переводе. Среди гиляков нашелся понимающий по-маньчжурски, а у маньчжур – говорящий по-гиляцки. Так и стали общаться.
– По какому праву ты пришел сюда? – грубо спросил джангин.
Невельской тоже решил не церемониться с наглецом:
– А по какому праву здесь находишься ты?
– Только мы, маньчжуры, хозяева этих мест, все другие, кто пришел сюда без нашего дозволения, должны немедленно убираться, пока их не выгнали силой. – Джангин подал знак своим людям и те угрожающе двинулись к Невельскому.
Капитан сделал шаг назад и выхватил пистолет.
– Стоять! Если кто пошевелится, убью на месте!
Маньчжуры остановились и попятились. Невельской поднял руку и призывно покивал ладонью, вооруженные ружьями матросы через три секунды были возле него. Это испугало и ошеломило маньчжур, они отступили к джангину, а местные жители, наоборот, сгрудились возле русских и стали смеяться, показывая на маньчжур пальцами. Пришельцы на странной лодке им явно понравились больше.
Джангин вскочил со своего «трона», и Невельской напрягся, ожидая какой-нибудь пакости, но совсем не желая применять оружие. Однако купец вдруг начал кланяться в пояс, что-то бормоча. За ним стали кланяться остальные маньчжуры.
– Пусть господин меня простит, – переводили толмачи бормотание джангина, – я хочу быть в дружбе и приглашаю его к себе в гости.
Маньчжуры показали на несколько палаток, стоявших в стороне под деревьями и потому раньше не замеченных капитаном.
– Хорошо, я принимаю приглашение, – сказал Невельской. – Только не вздумай шутить. – Он погрозил пистолетом и засунул его в карман походного сюртука.
– Нет, нет, никаких шуток! – замахал руками джангин и, почти приседая, засеменил к палаткам в сопровождении своих то ли слуг, то ли подчиненных.
Невельской с переводчиками и матросы двинулись за ними.
У входа в самую большую палатку джангин остановился и обернулся:
– Мы войдем с господином, остальные ждут здесь.
– А как же мы поймем друг друга? – удивился Невельской.
– Поймем, – улыбнулся маньчжур, показав удивительно белые и ровные для его возраста зубы.
Пожав плечами, капитан последовал за купцом.
Палатка внутри была убрана, против ожидания, скромно, по-походному: на ковре легкий низкий стол, окруженный подушками, за цветной занавеской простая кровать. Свет проникал внутрь через два прямоугольных выреза в парусине, заклеенных промасленной, очевидно, рисовой, бумагой.
– Сатитесь, позалуста, – сказал джангин, указывая на подушки у стола, и это явилось полной неожиданностью для Невельского.
Джангин поймал изумление на его лице и довольно усмехнулся;
– Язык еросы я хоросо понимай, а говорить мало-мало. – Ткнул себя пальцем в грудь: – Купеса маньчжур, – потом ткнул в Невельского, – и купеса еросы договор писать нада…
– Ты подожди с договором, – сердито – оттого, что нечаянно выказал перед маньчжуром свои чувства, – и напористо сказал Невельской. – Сначала расскажи, по какому праву тут торгуешь.
Джангин жестом остановил натиск капитана и хлопнул в ладоши. Из-за другой занавески, на которую Невельской сразу не обратил внимания, так как она по цвету была схожа с парусиной палатки, появилась девушка в синем шелковом халате, расшитом красными драконами, выслушала указание хозяина, сложила ладони перед грудью, склонив красивую головку со спицами в высокой прическе, и опять исчезла за занавеской.
Джангин снова жестом пригласил Невельского на подушки:
– Бесетовать лутсе за цяем, – и уселся сам, скрестив ноги.
Невельскому ничего не оставалось, как последовать его примеру.
Джангин опять хлопнул в ладоши. Девушка вынесла чайный лакированный столик, поставила маленькие фарфоровые чашечки с крышками, крохотные заварные чайнички из коричневой глины, большой, тоже глиняный, чайник, пускающий пар из носика, и мисочку с сухим чаем. Ополоснув кипятком заварники, она положила в них фарфоровой ложечкой чай, заварила и накрыла салфетками. Выдержав пару минут, разлила ароматный густо-коричневый напиток по чашечкам, по знаку хозяина поклонилась и ушла к себе.
– Осенно хоросый цяй, – сказал джангин. – «Нефритовый цветок богдыхана».
Чай, и верно, оказался необыкновенно вкусным, а беседа – весьма полезной.
Маньчжур предупредил, что «ради дружбы с господином» сообщает «очень-очень секретные сведения», поэтому и не позволил лишним ушам слушать их разговор. А сведения действительно были секретные и серьезные. Однако, разумеется, требующие тщательной проверки – мало ли что может наговорить хитрый старик, желая угодить внезапно появившейся власти.
Во-первых, на всем пространстве до Хингана по берегам Хэйлунцзяна – «Река Черного Дракона», так называли китайцы Амур – нет ни одного военного поста, и народы, обитающие здесь до самого моря, никакому правительству не подчиняются и ясака не платят. Китайским и маньчжурским купцам запрещено спускаться сюда по Амуру, они это делают самовольно, давая взятки соболями мелким чиновникам в городе Сен-зине, что стоит на реке Сунгари в шестистах ли от устья (около трехсот верст, отметил для себя Невельской). Соболей они выменивают на водку араку у амурских охотников.
Во-вторых, подтвердились сведения Орлова о ледовой обстановке в районе Уссури и Сунгари: Амур и сами эти реки освобождаются ото льда намного раньше, чем здесь, в низовье.
В-третьих, от гиляков, мангунов и негидальцев, побывавших на берегах Татарского пролива, джангин знал, что ранней весной туда приходят большие суда, белые люди с них отбирают у местных жителей звериные шкуры и рыбу, творят разные бесчинства, и на них нет никакой управы.
Рассказав это с грехом пополам на русском языке, джангин искательно заглянул в глаза господину:
– Мне позволено будет торковать?
– Дайте мне бумагу и перо, – приказал Невельской.
Маньчжур, видимо, подумав, что получит письменное разрешение, обрадованно хлопнул в ладоши и сказал несколько слов выглянувшей девушке. Не прошло и минуты, как на столе перед русским капитаном лежали лист рисовой бумаги и перо-вставочка (китайцы идут в ногу со временем, усмехнулся про себя Невельской), стояла медная чернильница. Геннадий Иванович писал быстро, почти не задумываясь, так как текст у него в уме сложился давно, в течение долгого пути по реке:
