на хутора, чтобы повидаться с матушкой и взглянуть на ее утлое хозяйство. Мать моя познакомилась с Стюартом Яковлевичем Деном и с его женою и при всяком свидании со мной все никак не могла нахвалиться своими новыми соседями. Особенно она до небес превозносила самого Дена.
– Вот, – говорила она, – настоящий человек; умный, рассудительный, аккуратный. Во всем у него порядок, знает он, сколько можно ему издержать, сколько нужно оставить; одним словом, видно, что это человек не нашего русского, дурацкого воспитания!
Другие соседи тоже были без ума от Дена. Просто в пословицу у них Ден вошел: «Ден говорит, так-то надо делать; Ден так-то не советует», и только слов, что Ден да Ден. Рассказам и анекдотам про Дена и конца нет. Повествуют, как все отменилось в княжеских имениях с приезда Стюарта Яковлевича, всё, говорят, на ноги поднял; даже отъявленных воров, которых в нашем крае урожай, и тех определил в свое дело. Да еще так: самых известных лентяев поделал надсмотрщиками по работам; а воров, по нескольку раз бывших в остроге, назначил в экономы, в ключники да в ларечники, и все идет так, что целый округ завидует. «Вот, – думаю себе, – дока-то на наших мужиков явился!»
Хотелось мне самому посмотреть на рахманские диковины, да все как-то не приходилось. А тем временем минул год, и опять наступила зима.
4
Вечером 4 декабря жандарм принес мне записку, которою дежурный чиновник звал меня позже, в одиннадцать часов, к губернатору.
– Вы, кажется, здешний уроженец? – спросил меня губернатор, когда я вошел к нему по этому зову.
Я отвечал утвердительно.
– Вы живали в К-ом уезде?
– Я там, – говорю, – провел мое детство. К-й уезд – мое родное гнездо.
– И у вас там много знакомых? – продолжал спрашивать губернатор.
«Что за лихо!» – подумал я, выдерживая этот допрос, и отвечал, что я хорошо знаю почти весь уезд.
– У меня к вам есть просьба, – начал губернатор. – Пишет мне из Парижа князь Кулагин, что послал он в свои здешние имения англичанина Дена, человека сведущего и давно известного князю с отличной стороны, а между тем никак не огребется от жалоб на него. Сделайте милость, – не в службу, а в дружбу, съездите вы в К-й уезд, разузнайте вы это дело по совести и дайте мне случай поступить по совести же.
Поехал я в город К. в эту же ночь, а к утреннему чаю был у моей матери. Там о жалобах к-ских крестьян на Дена и слуху нет. Спрашиваю матушку: «Не слыхали ли, как живут рахманские мужики?»
– Нет, мой друг, не слыхала, – говорит. – А впрочем, что им при Стюарте Яковлевиче!
– Может быть, – говорю, – он очень строг или горяч?
– В порядке, разумеется, спрашивает.
– Сечет, может, много?
– Что ты! Что ты! Да у него и розог-то в помине нет! Кого если и секут, так на сходке, по мирской воле.
– Может быть, он какие-нибудь другие свои делишки неаккуратно ведет?
– Что ты начать-то хочешь?
– Как, – говорю, – он к красненьким повязочкам равнодушен ли?
– О, полно, сделай милость, – проговорила мать и плюнула.
– Да вы чего, матушка, сердитесь-то?
– Да что ж ты глупости говоришь!
– Отчего же глупости? Ведь это бывает.
– Подумай сам: ведь он женатый!
– Да ведь, родная, – говорю, – иной раз и женатому невесть что хуже холостого снится.
– Эй! поди ты! – опять крикнула мать, плохо скрывая свою улыбку.
– Ну чем же нибудь он да не угодил на крестьян?
– Что, мой друг, чем угождать-то! Они галманы были, галманы и есть. Баловство да воровство – вот что им нужно.
5
Объехал два, три соседние дома, – то же самое. На Николин день в селе ярмарка. Зашел на поповку, побеседовал с духовными, стараясь между речами узнать что-нибудь о причинах неудовольствия крестьян на Дена, но от всех один ответ, что Стюарт Яковлевич – такой управитель, какого и в свете нет. Просто, говорят, отец родной для мужика. Что тут делать? Верно, думаю себе, в самом деле врут мужики.
Так приходилось ни с чем и ехать в губернский город.
В городе К. я заехал, без всякой цели, к старому приятелю моего покойного отца, купцу Рукавичникову. Я хотел только обогреться у старика чайком, пока мне приведут почтовых лошадей, но он ни за что не хотел отпустить меня без обеда. «У меня, – говорит, – сегодня младший сынок именинник; пирог в печи сидит; а я тебя пущу! И не думай! А то вот призову старуху с невестками и велю кланяться».
Надо было оставаться.
– Тем часом пойдем чайку попьем, – сказал мне Рукавичников.
Нам подали на мезонин брюхастый самовар, и мы с хозяином засели за чай.
– Ты что, парень, был у нас волей, неволей или своей охотой? – спросил у меня Рукавичников, когда он запарил чай и покрыл чайник белым полотенцем.
– Да и волей, и неволей, и своей охотой, Петр Ананьич, – отвечал я.
Я знаю, что Петр Ананьич человек умный, скромный и весь уезд знает как свои пять пальцев.
– Вот, – говорю, – какое дело, и пустое, да и мудреное, – и рассказал ему свое поручение.
Петр Ананьич слушал меня внимательно и во время рассказа несколько раз улыбался; а когда я кончил, проговорил только:
– Это, парень, не пустое дело.
– А вы знаете Дена?
– Как, сударь, не знать!
– Ну, что о нем скажете?
– Да что ж о нем сказать? – проговорил старик, разведя руками. – Хороший барин.
– Хороший?
– Да как же не хороший!
– Честный?
– И покору ему этим нет.
– Строг уж, что ли, очень?
– Ничего ни капли не строг он.
– Что ж это, с чего на него жалуются-то?
– А как тебе сказать… очень хорош, – похуже надо, вот и жалобы. Не по нутру мужикам.
– Да отчего не по нутру-то?
– Порядки спрашивает, порядки, а мы того терпеть не любим.
– Работой, что ли, отягощает? – все добиваюсь я у Рукавичникова.
– Ну какое отягощение! Вдвое против прежнего им теперь легче… А! да вот постой! вон мужичонко рахмановский чего-то приплелся. Ей! Филат! Филат! – крикнул в форточку Рукавичников. – Вот сейчас гусли заведем, – прибавил он, закрыв окно и снова усевшись за столик.
В комнату влез маленький подслеповатый мужичок с гноящимися глазками и начал креститься на образа.
– Здравствуй, Филат Егорыч! – сказал Рукавичников, дав мужику окреститься.
– Здравствуй, батюшка Петр Ананьич.
– Как живешь-можешь?
– Ась?
– Как, мол, живешь?
– А! Да все ела те богу живем.
– Дома все ли здорово?
– Ничего будто, Петр Ананьич; ничего.
– Всем, значит, довольны?
– Ась?
– Всем, мол, довольны?
– И-и! Чем довольными-то нам быть.
– Что ж худо?
– Да все бог его знает; будто как не вольготно показывается.
– Управитель, что ль, опять?
– Да, а то кто ж!
– Аль чем изобидел?
– Вот завод затеял строить.
– Ну?
– Ну и в заработки на Украину не пущает.
– Никого?
– Ни одного плотника не пустил.
– Это нехорошо.
– Какое ж хорошество! Барину жалились, два прошения послали, да все никакой еще лизируции нет.
– Поди ж ты горе какое! – заметил Рукавичников.
– Да. Так вот и маемся с эстаким с ворогом.
– Видите, какой мошенник ваш Ден! – сказал, обратясь ко мне, Рукавичников.
Мужик в меня воззрился.
– А вот теперь я
