Читаем без скачивания Игрок - Иэн Бэнкс

Пекил еще раз поздравил Гурдже. Он дошел до второго тура главной серии. Он был одним из всего тысячи двухсот Первых победителей и двух тысяч четырехсот участников квалификационных игр. Во втором туре он должен был играть против одного игрока. Пекил опять стал уговаривать Гурдже дать пресс-конференцию, а Гурдже опять отказался.

— Но вы просто обязаны! Чего вы добиваетесь? Если вы в ближайшем будущем ничего не скажете, то настроите всех против себя. Нельзя вечно играть на загадочности. Сейчас вы для всех — жертва несправедливости, не упустите своего шанса.

— Пекил, — сказал Гурдже, отлично зная, что такое обращение оскорбительно для верховника, — у меня нет намерений разговаривать с кем бы то ни было о моей игре, а что обо мне говорят или думают, мне совершенно безразлично. Я здесь для того, чтобы играть, и ни для чего другого.

— Вы — наш гость, — холодно сказал Пекил.

— А вы — мои хозяева.

Гурдже повернулся и пошел прочь. Обратный путь они проделали в полной тишине, если не считать жужжания Флер-Имсахо; Гурдже время от времени казалось, что за этим звуком скрывается смех.

— А вот теперь начинаются неприятности.

— Почему вы так думаете, корабль?

Стояла ночь. Тыльные двери модуля были открыты. До Гурдже доносилось приглушенное расстоянием гудение полицейского флаера, который циркулировал над отелем, чтобы не допустить туда летательные аппараты новостных агентств. В модуль проникал и запах города — теплый, пряный и дымный. Гурдже изучал проблему локальных военных операций в одиночной игре и делал заметки. При временной задержке такой способ общения с «Фактором» представлялся оптимальным. Выскажись, потом отключись и рассматривай проблему, пока луч ГП несется туда-сюда; потом, получив ответ, снова переключись в речевой режим — почти как настоящий разговор.

— Потому что теперь вы должны раскрыть ваши нравственные основания. Это игра один на один, так что вы должны определить ваши базовые принципы, обнародовать философские постулаты. Поэтому придется сообщить им о том, во что вы верите. Боюсь, тут у вас могут возникнуть проблемы.

— Корабль, — сказал Гурдже, делая заметки в видеоблокноте и изучая голограмму перед собой. — Не думаю, что у меня есть какие-либо верования.

— А я думаю, что есть, Жерно Гурдже, и Имперское бюро игр пожелает узнать, что они из себя представляют. Боюсь, вам придется придумать что-нибудь.

— С какой стати? Какое это имеет значение? Никаких должностей или званий выиграть я не могу, никакой власти я не получу, так при чем тут мои верования? Я понимаю — им нужно знать, о чем думают люди во власти, но я хочу одного — играть.

— Да, но они пожелают это знать для своей статистики. Ваши взгляды могут ничего не значить, если говорить о занятии должностей по итогам игры, но здесь ведется учет, какие игроки выигрывают какого рода матчи… и потом, их интересует, какого рода экстремистской политике вы сочувствуете.

Гурдже посмотрел на камеру экрана.

— Экстремистская политика? О чем это вы?

— Жерно Гурдже, — машина произвела звук, похожий на тяжелый вздох, — карательная система не знает невиновных. Любая машина насилия считает, что все либо за нее, либо — против. Мы — против. И вы были бы тоже, дай вы себе труд задуматься. Уже один образ мышления делает вас врагом. Может, это и не ваша вина, потому что каждое общество воспитывает в своих гражданах определенные ценности, но дело в том, что некоторые общества придают ценностям максимальное значение, а некоторые — минимальное. Вы происходите из общества второго типа, а рассказать вас о себе просит общество первого типа. Уклониться будет так трудно, что вы и представить себе не можете, сохранить нейтралитет — практически невозможно. Вы просто не можете не сочувствовать той политике, в которой воспитаны, поскольку она не является чем-то независимым от остальных частей вашего «я». Она — составляющая вашей личности. Мне это известно, и им это известно. И вам лучше принять все как есть. Гурдже задумался.

— А могу я солгать?

— Насколько я понимаю, вы спрашиваете совета — стоит ли давать ложные сведения о себе, а не ставите под сомнение свою способность говорить неправду. — (Гурдже покачал головой.) — Возможно, это самый разумный образ действий. Хотя может оказаться, что будет затруднительно сказать что-нибудь приемлемое для них и в то же время не вызывающее у вас нравственного протеста.

Гурдже снова посмотрел на голограмму.

— Вы будете удивлены, с какой легкостью я это сделаю, — пробормотал он. — Но в любом случае, если я солгу, как моя ложь может вызывать у меня нравственный протест?

— Интересный вопрос. Во-первых, если индивидуум полагает, что ложь сама по себе не безнравственна, особенно если она в основной или значительной степени представляет собой то, что мы называем скорее своекорыстной, а не бескорыстной или не сострадательной ложью, то…

Гурдже перестал слушать, погрузившись в изучение голограммы. Нужно найти какие-нибудь прежние игры своего соперника, как только он узнает имя этого соперника.

Он услышал, что корабль прекратил говорить.

— Вот что я вам скажу, корабль, — сказал Гурдже. — Почему бы вам не подумать об этом? Вы, судя по всему, гораздо больше меня увлечены этой идеей, а я так или иначе занят, так почему бы вам не сочинить некий компромисс между правдой и целесообразностью, который устроит всех нас? А? Я, вероятно, соглашусь на любое ваше предложение.

— Хорошо, Жерно Гурдже. С удовольствием.

Гурдже пожелал кораблю спокойной ночи, а закончив изучать особенности игры один на один, выключил экран. Он встал, потянулся, зевнул, потом вышел из модуля в оранжево-коричневую тьму висячего сада и чуть не наткнулся на крупного азадианца в форме.

Охранник отдал честь (Гурдже так и не понял, как отвечать на этот жест) и протянул лист бумаги. Гурдже взял лист и поблагодарил охранника — тот вернулся на свой пост у лестничного пролета, ведущего на крышу.

Гурдже направился в модуль, пытаясь на ходу прочесть бумагу.

— Флер-Имсахо? — позвал он, не зная, здесь маленькая машина или нет.

Автономник появился из другого угла модуля в своем обычном — не маскарадном — облачении, бесшумный, с большим, богато иллюстрированным руководством по эаской орнитологии.

— Да?

— Что здесь написано? — Гурдже помахал бумагой. Автономник подлетел поближе.

— Если оставить в стороне имперское пышнословие, то они приглашают вас завтра во дворец, чтобы принести свои поздравления. А это означает, что на вас хотят посмотреть.

— Полагаю, придется идти?

— Пожалуй, да.

— Вы там упоминаетесь?

— Нет. Но я все равно пойду. Им придется выкинуть меня, если что. О чем вы говорили с кораблем?

— Он должен составить список моих принципов. А еще прочел мне лекцию о социальной притирке.

— Он желает вам добра. Не хочет доверять такую деликатную задачу кому-нибудь вроде вас.

— Вы куда-то собирались, автономник? — спросил Гурдже, снова включая экран и усаживаясь перед ним.

Он настроил игровой канал на имперскую волну, желая выяснить что-нибудь о жеребьевке игр второго тура. Оказалось, решения о жеребьевке пока не принято, его ждали с минуты на минуту.

— Знаете, — сказал Флер-Имсахо, — тут и правда есть крайне любопытные ночные птицы, питающиеся рыбой. Они обитают в устье, всего в сотне километров отсюда, и я подумывал…

— Не хочу задерживать вас, — сказал Гурдже как раз в тот момент, когда игровой канал начал транслировать результаты — по экрану поползли имена и цифры.

— Отлично. Желаю спокойной ночи. — Автономник исчез из виду.

Гурдже, не оглядываясь, махнул рукой.

— Спокойной ночи, — сказал он.

Ответил автономник или нет, он не услышал.

Он нашел на экране и свое имя рядом с именем Ло Весекиболда Рама, управляющего директора Имперского монопольного комитета. Гурдже был причислен к мастерам Пятого главного уровня, а значит, принадлежал к шестидесяти лучшим игрокам империи.

Следующий день у Пекила был выходным. За Гурдже прислали летательный аппарат из Имперской канцелярии. Когда тот приземлился рядом с модулем, Гурдже и Флер-Имсахо (который очень поздно вернулся из экспедиции в устье) взошли на борт и скоро были доставлены через весь город в императорский дворец. Они совершили посадку на крыше внушительного комплекса административных зданий, выходящих на один из небольших парков в пределах дворца. Их провели вниз по широкой, устланной коврами лестнице в кабинет с высоким потолком, где слуга-мужчина спросил у Гурдже, не хочет ли он чего-нибудь выпить или перекусить. Гурдже отказался, и их с автономником оставили вдвоем.

Флер-Имсахо подлетел к высокому окну, а Гурдже принялся разглядывать какой-то портрет на стене. Немного погодя в помещение вошел моложавый верховник. Он был высок, одет в относительно непритязательную и деловую разновидность формы имперских чиновников.