Читаем без скачивания Самозванцы - Дмитрий Шидловский

Впрочем, вскоре ему стало не до размышлений. Уже через несколько минут бешеного бега в гору все поняли, что поляки достигнут шатра раньше стрельцов. Очевидно, поняли это и на холме. Было видно, как воевода подзывает к себе двух слуг и те не без труда помогают дородному боярину вскарабкаться на мощного, но явно неповоротливого коня. «Не успеет! – с необычайной отчетливостью понял Крапивин, глядя на стремительно приближающихся польских кавалеристов. Эх, была не была. Будь Мстиславский трижды идиотом и дважды предателем, нельзя допускать, чтобы главнокомандующий в плен попадал. Флаг врагу отдавать нельзя».

И резко прибавив хода, он заорал изо всех сил:

– А ну, ребятушки, у кого силы еще есть, поднажми!

Строй окончательно сломался. Следом за Крапивиным смогли поспеть еще человек двадцать. Остальные отстали безнадежно.

И все равно они опоздали. Влетевшие на холм поляки мигом опрокинули два десятка дворян, охранявших воеводу. Мстиславский попытался было спастись бегством, но один из шляхтичей настиг его и ударом копья выбил из седла. Кто‑то подрубил золоченый стяг с изображением Христа, и тот повалился на землю.

В этот момент Крапивин с еле поспевавшей за ним группой взбежал на холм. Не снижая хода, он ринулся на шляхтича, развернувшего коня, чтобы добить Мстиславского, и с силой воткнул ему саблю под кирасу. Шляхтич охнул и свалился с коня. На десятника, подняв над головой саблю, уже несся другой кавалерист. Инстинктивно увернувшись от удара, Крапивин присел и подрубил коню ноги. Всадник кубарем полетел на бердыши стрельцов.

– А ну, ребятушки, не посрамим оружия русского! – взревел Крапивин, бросаясь вперед.

Под ногами что‑то зашевелилось. Ах да, Мстиславский.

– Воеводу оттаскивайте, – коротко приказал Крапивин, отражая атаки наседавшего на него кавалериста.

Вокруг стало тесно. Холм стремительно заполнялся стрельцами, теснившими поляков. Те кружили, стремясь вырваться из смыкавшегося вокруг них кольца, однако было ясно, что удержать холм им не удастся. Все пространство заполнил звон оружия, храп и ржание коней, В воздух поднимался пар от разгоряченных тел. Крапивин, нанося яростные удары, прорывался к тому месту, где валялась срубленная хоругвь. Он уже видел ее, когда молодой шляхтич подъехал к лежавшему на утоптанном снегу знамени, подхватил его и принялся разворачивать коня, явно намериваясь вырваться с этим трофеем из окружения.

– Не уйдешь! – прорычал Крапивин.

Отступив чуть назад и предоставив стрельцам биться с оказавшимися на пути шляхтичами, он левой рукой выхватил кинжал, перехватил его за лезвие и изо всех сил метнул. Расстояние было метров пятнадцать, но спецназовец не промахнулся. Кинжал вонзился в горло захватившему хоругвь шляхтичу, и тот рухнул с коня.

Крапивин рванул. Он проскакивал между ошарашенными его невиданной дерзостью противниками, перекатывался под брюхами коней. Достигнув вожделенной хоругви, десятник вскочил на боярский возок и, размахивая знаменем, закричал:

– Бей врага! Господь с нами!

Какой‑то шляхтич развернул коня и понесся на отважного московита. Крапивин отразил удар и тут же развернулся, ожидая новой атаки. Он не ошибся. С другой стороны на него несся второй противник. В этот раз удар польской сабли прошел вскользь по древку хоругви, которой десятник инстинктивно прикрылся. Но это позволило Крапивину нанести ответный выпад, и пожилой шляхтич с разрубленным лицом полетел в снег.

Вокруг будто что‑то переменилось. Словно какая‑то пружина сопротивления лопнула у захвативших холм шляхтичей. Крапивин видел, как стрельцы вяжут пленённых поляков, как безнадежно гибнет пошедшая на прорыв маленькая группа всадников, так и не сумевшая прорваться через заслон подоспевших стрельцов. Но боевой угар уже начал покидать подполковника. Он снова превратился в холодного, расчетливого офицера.

С боярского возка ему было прекрасно видно поле боя. Левый фланг царских войск был смят, и противник спешно перегруппировывался, чтобы развить успех. Колонна польской пехоты быстро маршировала к месту, где еще рубила отступавших в беспорядке стрельцов конная шляхта. На правом фланге, словно дразня царские войска, маячили запорожские казаки. Казалось, что неуверенные и испуганные выстрелы царских стрельцов не приносят им никакого вреда. В центре русская пехота самозванца вела перестрелку с царскими войсками, при этом было видно, что огонь мятежников куда эффективнее стрельбы царёвых людей. Обернувшись назад, Крапивин увидел, как слуги уносят в тыл безвольно обмякшего Мстиславского. Никого из младших воевод на холме не осталось. Очевидно, при появлении поляков они разбежались и вовсе не спешили принять на себя руководство войсками вместе с ответственностью за исход битвы.

– Молодец, десятник! – выпалил подскочивший к нему Федор. – Хоругвь спас. Воевода, почитай, благодаря тебе жив. Жди царской милости.

– Федор, – чуть не прокричал Крапивин, – войска надо отводить! Левое крыло разбито. Войско не управляемо. Через полчаса это будет уже стадо баранов: режь сколько влезет.

– Твоя правда, – сотник внимательно посмотрел на подчиненного. – Приказ отступать уж отдан. Быть тебе полковником, помяни мое слово.

ГЛАВА 22

Совет

Крапивин в сопровождении Федора прошел в шатер. Там за длинным столом сидели три воеводы, командовавшие кампанией против самозванца: Мстиславский, Голицын и Дмитрий Шуйский. Родовитые бояре, они недовольно и надменно рассматривали представших перед ними бойцов.

– Это, что ли, есть твой удалой сотник, полковник? – спросил Голицын.

– Так, боярин, – поклонился ему в пояс Фёдор. – Он хоругвь в битве при Новгород‑Северском отбил да воеводу нашего, боярина Мстиславского, спас. За то в сотники был произведен, а государем нашим дворянством жалован с деревенькой под Костромой. Он разведку вел и донес, когда ляхи от самозванца ушли.[11] Его сотня в сече при Добрыничах не хуже немцев Маржетовых[12] огненным боем билась.

– Эк расхваливает, – фыркнул Шуйский, – Прям как брата родного. Я тебя в полковники‑то и поставил после отхода от Новгород‑Северского, чтобы огненный бой супротив ляха наладил,[13] И твой полк вместе с Маржетом черкасскую и ляшскую конницу отразил. Так, али не твоя заслуга?

– Моя, – немного смутился Федор. – Но Владимир много пособил мне. Учить он умеет и, почитай, первый помощник мне в полку.

– Хорошо, – нетерпеливо махнул рукой Шуйский. – Так почто с нами хотел говорить, да еще тайно?

– Прости, воевода, – выступил вперед с поклоном Крапивин, – с тобой я лишь говорить хотел.

– Нынче у нас совет воинский, – неспешно ответил Шуйский. – И решения мы все вместе принимаем. Ежели предложить чего желаешь, то говори немедля. Я оттого тебя принял, что Федор за тебя челом бил. Но нынче нам недосуг.

– Слушаю, воевода, – снова поклонился Крапивин. – Дошел до нас указ твой от Кром отступать и до лета с самозванцем не биться.

– Ну, – нетерпеливо бросил Шуйский. – Что с того?

– Нельзя самозванца в покое оставлять, – напирал Крапивин. – Усилится он оттого неизмеримо. Пограничные земли уже все в него уверовали. Обозу нашему без сильной стражи ни к Кромам, ни к Рыльску не пройти, пограбят. За самозванца здешние жители. А ежели отступим ныне, так еще больше земель к нему переметнуться может.

– Ты, видать, себя умнее воевод числишь, – нахмурился Шуйский. – Ну, стояли мы под Рыльском, стояли под Кромами. Что же ты настолько проворен не был, что крепости сии не взяты? Сколько штурмов было‑то?! Скоро оттепель ведь. По распутице кто воюет? Вот подсохнет земля, и снова пойдем на самозванца.

– Верно говоришь, боярин, – спокойно ответил Крапивин. – А то что Рыльск мы не взяли… Сам ведаешь: пушкари самозванца меткой стрельбой осадные наши орудия к стенам подтащить не дали. Да только, думаю я, не в пушках дело. Крепко бьются люди самозванца, потому как веруют, что истинному царевичу Дмитрию служат. Оттого войска наши, даже после победы славной – аки мужик, что медведя поймал. Медведь‑то уж вперед пойти не может. Но и мы его побороть не в силах. Ну, наступит лето, что с того? Опять к крепостям подступим? Опять осаду учиним? А людишки здешние вновь из лесов нам в спину стрелять зачнут. А паны пограничные, коли слабость нашу учуют, вмиг границу перейдут и в нас ударят. А коли Смоленская земля под самозванца, как Новгород‑Северская, отдаться решит, помысли, что будет. Это война на годы. И война со своими же. А ляхи и свеи тем временем радоваться будут, что мы в усобице слабеем.

– И что же мыслишь делать? – усмехнулся Шуйский. – Али узрел ты, как нам самозванца в одночасье разбить?