Глава 23
И вновь Мату Хари ожидала камера в «Сен-Лазаре». Она все еще была полна надежд. Несмотря на жаркие споры с Бушардоном, она все-таки чувствовала, что ни один из его выводов не имел реальной ценности. За исключением фон Калле и Крамера, все мужчины, которых она знала, были просто друзья или любовники – не больше. Никто не мог всерьез подумать, что ее беседы с этими мужчинами затрагивали опасные темы, что она при этом замышляла что-то злое и, тем более, что она шпионила для Германии.
К этому времени она даже приблизительно не могла себе представить, что ни один из мужчин, которых допрашивал Бушардон, не был в состоянии или хотя бы хотел защитить ее. Некоторые, правда, заявляли, что их беседы с нею никогда не касались военных тем, но никто не сказал, что не верит, что она могла быть шпионкой. Никто. Ни Адольф-Пьер Мессими, военный министр, ни Жюль Камбон, генеральный секретарь министерства иностранных дел, которых сам Бушардон считал ее любовниками.
Мата Хари просто не могла понять глубину своей фатальной ошибки, заключавшейся в том, что она на свой страх и риск начала создавать собственную систему шпионажа. Потому ее оптимизм был непоколебим. Другие шпионы тоже действовали как двойные агенты, но с ведома и с полного разрешения их начальства. Мата Хари – по меньшей мере в своей голове – тоже двинулась этим курсом, но она не проинформировала об этом французов. И у нее не было ни малейших шансов объяснить все это капитану Ладу.
Когда допросы завершились, Бушардон составил свой отчет. При его написании он всегда имел в виду лишь один свой личный вывод – о виновности подозреваемой и трансформировал отрицательные ответы в положительные показания. Капитан Ладу, к примеру, настаивал, чтобы Мата Хари рассказала ему что-то о «Фройляйн Доктор». Ее отрицательный ответ наткнулся на глухие уши. Она ведь просто должна была быть знакома с фройляйн-шпионкой в Антверпене, потому что капитан Ладу так это себе представлял. А капитан Ладу был вне подозрений и непогрешим – пока сам однажды не оказался в тюрьме.
Капитан Бушардон умело смешивал реальное и вероятное. Он выделил некоторые знания и способности Маты Хари, которые хотя и не делали ее шпионкой, но казались очень подходящими для такой работы. «Она говорила на пяти языках, – писал он впоследствии. – У нее были любовники во всех столицах Европы. Ее знали все. Везде она находила тайных помощников. Мата Хари по праву может быть названа международной женщиной».
В эти долгие и жаркие летние дни, когда Мата Хари ожидала назначения даты судебного разбирательства, ей не оставалось ничего иного, кроме размышлений о своем прошлом и о будущем. Прошлое напоминало ей о себе в виде нескольких писем, поступивших к ней из Голландии. Пока продолжались допросы, у нее не было времени заниматься этим. Теперь – пусть временно – у нее появилось свободное время. Но письма доставили ей еще больше неприятностей.
В начале мая голландское консульство через директора тюрьмы переслало ей первое письмо, оно было от фирмы «К.Х. Кюне и сыновья» в Гааге. Письмо касалось неоплаченного ею счета за платья и меха.
Через две недели, 23 мая, адвокат Маты Хари в Гааге написал ей письмо по тому же вопросу, в котором он пытался защитить интересы своей клиентки. К письму был приложен счет фирмы «Кюне и сыновья». «Так как вам, возможно, известен адрес мадам Зелле», адвокат Хейманс просил консула передать Мате Хари этот счет. В том случае, если Мата Хари не сможет его оплатить, адвокат Хейманс выражал свою очевидную тревогу по поводу ее имущества. Он писал: «Так как фирма „Кюне“, вероятно, собирается компенсировать причиненный ей ущерб за счет вашего имущества, я был бы вам очень обязан, если бы вы дали мне свой ответ как можно быстрее».
14 июня, за неделю до того, как ее в последний раз привели на допрос к Бушардону, адвокат Хейманс послал в «Сен-Лазар» письмо. Как будто у Маты Хари не хватало своих проблем, ей теперь предстояло хлопотать еще и о неоплаченных счетах модного ателье в Гааге, которое, возможно, хотело бы продать ее мебель, чтобы получить деньги за платья, купленные ею два года назад.
В твердой уверенности, что ее заключение не продлится долго, Мата Хари приложила все усилия, чтобы защитить свои интересы и свое имущество в Голландии. Барон ван дер Капеллен был, несомненно, настолько добр, чтобы помочь ей в этом деле, которое, собственно, должно было быть наименьшей ее заботой. Конечно, эти люди в Гааге не могли сделать ее бессонные ночи еще хуже, пугая ее тем, что у нее больше не будет дома, куда она могла бы вернуться, когда все это однажды закончится. Так что 22 июня, через день после завершения Бушардоном серии ее допросов, она написала достаточно сердитое письмо в голландское посольство в Париже. Она просила власти своей страны соответственным образом проинформировать занимающиеся этим случаем стороны.
Только теперь правительство Нидерландов проявило некоторый интерес к делу своей подданной.
30 июня господин Ханнема, генеральный секретарь министерства иностранных дел, послал в Париж телеграмму, где было сказано, что он «приветствовал бы, если бы его постоянно держали в курсе событий». Причем он добавил, что «различные голландские газеты публикуют статьи об аресте вышеупомянутой дамы», которая, впрочем, была арестована не пару дней назад, а сидела в тюрьме уже почти пять месяцев.
Лишь спустя несколько недель состоялся первый обмен письмами между Парижем и Гаагой. Утром 24 июля мэтр Клюне, отвечая на запрос из посольства, сообщал, что он «приобщил к делу своей клиентки оба послания из посольства». Затем он писал, что «она сегодня в час дня предстанет перед Третьим военным судом в министерстве юстиции». Процесс будет длиться предположительно два дня. О дате и времени начала процесса мэтр Клюне позже едва ли сообщил представителям голландского правительства. Скорее всего, и само посольство не прилагало со своей стороны никаких усилий, чтобы узнать об этом.
Глава 24
Процесс против Маты Хари начался, когда военные кризисы во Франции достигли отчаянного апогея. Никогда после 1914 года, когда немцы стремительно наступали на Париж, а французское правительство было вынуждено бежать из столицы в Бордо, мораль французских войск не падала так низко. В 1916 году потери на полях сражений были гигантскими. Вспыхнувшая в России революция, начавшаяся в марте 1917 года в Петрограде, нанесла по союзникам тяжелый удар. Хотя правительство Александра Керенского еще какое-то время и продолжало войну на стороне Франции и Англии, ситуация на Восточном фронте резко и быстро ухудшалась.
В апреле и мае 1917 года англичане прорвали линии обороны немцев под Аррасом. Но эта храбрая операция не принесла заметного улучшения ситуации. Немцы остановили продвижение противника. А когда немцам удалось отбить неудачное французское наступление под командованием генерала Робера Нивелля на реке Эн и в Шампани, с огромными потерями для атакующих, в мае-июне 1917 года во французских войсках вспыхнул бунт. Он охватил в общей сложности шестнадцать корпусов. Пораженческая и пацифистская пропаганда, проникавшая из бесчисленных антиправительственных источников в тылу, подрывала мораль войск. Огромные потери 1916 года и необычайно холодная зима 1917 года ослабили силу сопротивляемости до безнадежности. Войска видели пример русских и ориентировались на них. С пением «Интернационала» они маршировали с красными флагами. Из толпы наугад выхватывали людей, объявляли их зачинщиками бунта, военно-полевые суды приговаривали их к смерти – и тут же расстреливали на месте. Но все это не приносило никакого успеха. Так что полный распад французской армии представлялся уже вопросом нескольких недель.
Перед лицом этого опасного распада правительство решило досрочно сменить генерала Нивелля на посту главнокомандующего на генерала Анри Филиппа Петена. Петен беспощадно подавил бунт и смог, наконец, в некоторой степени нормализовать хаос и восстановить порядок во взбунтовавшихся частях. Только чудо спасло тогда Францию от той участи, которая постигла ее двадцать три года спустя. Не будь этих жестокостей Петена, император Вильгельм, возможно, в 1917 году вступил бы на Елисейские Поля во главе победоносных немецких войск. Точно так же, как это сделал в 1940 году Гитлер.
