‒ Приходите ко мне в субботу, а? Только вместе.
Он как бы задумался, но она поняла его запинку по-своему и поспешила добавить:
‒ Нет, только ко мне. Я ведь у вас уже была. Уговори, а?
Он пообещал попробовать и она, помахав пальчиками и улыбнувшись на прощанье, запорхала юбочкой к выходу.
Брюки они Ирине таки купили, и точно такого же светло-кремового цвета, как у Катьки, и она потом долго ходила в них по дому, то и дело вертясь перед зеркалом, но в гости решила не одевать, ‒ вдруг там соседи подумают, что она Катькины натянула.
Решение согласиться на приглашение пришло далеко не сразу, они то вдвоем, то порознь осмысливали происшедшее с ними в тот удивительный вечер, то сомневались, то соглашались, порознь или вдвоем, вдвоем или порознь. Пока, наконец, не решились. Договорившись предварительно, как они будут теперь с нею себя вести.
В самом деле, им необходимо было еще раз встретиться всем вместе. Кое в чем объясниться, расставить все знаки препинания на будущее, ведь ему с Катькой еще работать в одном помещении неизвестно сколько. Что-то они согласились разрешить себе, что-то Катьке. В разумных на их взгляд пределах, хотя он не без подколки намекал жене, что она еще должна вернуть Катьке сдачу…
В общем, были аргументы. Но было и еще что-то, что притягивало их к этой субботе и чего они не могли вразумительно сообщить друг другу. Может быть, ощущение некой незавершенности случившегося, может непонятости чего-то, то ли в собственных себе, то ли друг в друге, может еще что-то, им не известное, но поселившееся откуда ни возьмись в их душе.
Катя жила в двухкомнатной хрущевке на четвертом этаже вместе с родителями, уехавшими на три недели в дом отдыха. Она встретила их весьма сдержанно, даже с некоторой смущенностью и виноватостью, будто вот, наконец, пришла в себя и теперь ей немножко стыдно за то, что она вот так ворвалась в их жизнь. Она и не думала бросаться им на шею, хотя три дня назад при расставании еле сдерживалась от этого на улице.
Комнаты в квартире были раздельные, распашонкой, по обе стороны от кухни и санузла. Она сразу провела их в свою, уютно обставленную и оформленную разными настенными безделушками.
Как и положено, сразу выставила на мобильный столик угощение, с двумя, покрытыми холодной росой, бутылками.
Какое-то время они вели индифферентный разговор, ‒ минут, наверное, десять или пятнадцать, ‒ Катька предложила по чуть-чуть и он уже стал открывать бутылку, когда в дверь вдруг снова позвонили и Катька сказала:
‒ Я сейчас.
Она вернулась в сопровождении очкарика, Виктор сразу узнал в нем тезку из титановой конторы, для которой он месяца три назад отшлифовывал штуфы неизвестной ему породы. Парень ему тогда очень понравился, хотя общались они в общей сложности минут двадцать, не больше, суть задачи объяснял очень толково, видно, что работу свою любил, а к фроловскому шлифаппарату сразу проявил небывалый интерес, мгновенно сообразив, с чем и с кем имеет дело. Ему было лет двадцать восемь-тридцать, избытком аппетита он по-видимому не страдал, к спорту если и имел привязанность, то разве что к шахматам. Если начнет бузить, ‒ показал он взглядом жене, ‒ я его быстро успокою, прежде чем мы отсюда уйдем.
‒ Тоже Витя, ‒ представила Катька как бы неожиданного пришельца, хотя и Виктор, и его жена сразу ощутили или, по меньшей мере, вычислили ее неискренность. ‒ А это Ирина, жена Виктора. С Виктором ты знаком.
Что касается очкарика, то для того чужое присутствие явно оказалось значительно более неожиданным, чем для них его. Он почувствовал себя крайне неуютно, даже сделал вид, что он только на минутку и сейчас уйдет. Его неловкость даже усилилась, когда Катька усадила его за столик рядом с собой.
А он все-таки довольно симпатичный, ‒ вдруг пришло Виктору в голову оценить очкарика как бы Иркиными глазами. ‒ Очень даже.
Напряжение слегка спало, когда они опрокинули по рюмке и отметились несколькими дежурными шутками по поводу Катерининых безделушек. А после второй мужчины заговорили о работе, и с очкарика неловкость как рукой сняло.
Катька поняла, что Виктор с женой сразу ее вычислили и стала чуть ли не неистово обхаживать их, чтобы сгладить свою вину и не дай бог не спугнуть в своей, пока не совсем ясной для них, игре. Неужели она всерьез считала, что они согласятся на ее фантазии?
Тем не менее, благодаря стараниям Катьки, господина Немироффа и еще какого-то молдавского предприятия, заседание постепенно перешло в русло обычной веселой вечеринки, свободной от излишней скромности и закомплексованности; шутки и остроты стали приобретать сначала слегка неприличный, а затем откровенно сексуальный характер, Катька совсем перестала следить за своими коленями и полами своего короткого халатика, то и дело сверкая белым треугольничком трусиков, и даже Ирка пару раз влезла себе под кофточку и по домашнему, но с явно преднамеренным изяществом, подправила грудь, будто что-то ей туда постороннее попало.
Пришла очередь магнитофона, ‒ полились медленные мелодии, одна в одну, явно заранее подобранные в одну кассету. Они танцевали, тесно прижимаясь друг к дружке, то меняясь парами, то в обнимку все вместе, стали даже демонстративно поцеловывать партнеров, то в щечки, то в губки, ‒ ага, мол, смотрите пожалуйста, какие мы независимые.
А потом музыка вдруг прекратилась. Откуда ни возьмись наступила общая выжидательно-молчаливая пауза, ‒ две обнявшиеся пары как бы застыли в ожидании неизвестности. И тогда Катька, выпорхнув из рук Виктора, метнулась к дивану, ловким движением раздвинула и набросила на него простынь, вдруг оказавшуюся у нее в руках. А потом так же быстро вернулась назад, снова прильнула к Виктору, прижавшись щекой к его груди, расставив ноги и выпятив вперед промежность.
‒ Раздень меня. Совсем… Ну, слышишь? ‒ она не повернула глаз к своему Витьке, но было ясно, что требование направленно именно к нему, а не к Виктору. ‒ Раздевай. Сейчас.
Она говорила твердым полушепотом, хотя и как-то неуклюже, ‒ видимо, долго заранее перебирала про себя нужные слова, да так и не выбрала те, какие ей хотелось бы.
Но это не имело существенного значения. Они все были уже заведены. И все четверо уже достаточно ясно понимали, что нечто необычное так или иначе произойдет. Недаром считается: что у трезвых на уме, то у хмельных само собою происходит. Конечно, каждый представлял это по-своему, но хотя бы к чему-то готовы были все. И все понимали, что все четверо это понимают. Катька, ‒ на правах хозяйки игры, ‒ просто сделала первый шаг…
Нет, они вовсе не были пьяны. Ну, может быть, самую малость. Виктор вообще мгновенно как бы протрезвел. В его прежней жизни ничего похожего не было. А Ирка как-то сразу согласно ухмыльнулась и, освободившись из обнимающих Витькиных рук, ‒ она была на самую малость ниже его, ‒ села в одно из кресел. Ей-Богу, договорились с Катькой заранее, ‒ что и как. Тогда, чуть раньше, когда долго о чем-то перешептывались.
