Агата.
Остен посмотрел на неё.
— Кого?
— Уволенных. Выгнанных. Переведённых. Тех, кто задавал вопросы и перестал числиться на станции. Савела, Миру, Лавра. Я называла их. Они могут помнить, что уходило через кассу, багажную и старый двор. А если не помнят, так я напомню. У меня память хорошая, особенно на тех, кто портил мне поставки.
— Где они сейчас?
— Савел, если не помер от своего упрямства, живёт в Южных Ключах. Мира у сестры в Тёплом Логу. Лавра не знаю. Его выгнали мальчишкой, но Клеш может знать.
Тимон перестал крутить карандаш.
— Может.
— Вот и отлично, — сказала Агата. — Видите, ваша светлость, не все полезные пути под платформой. Некоторые носят усы и делают вид, что у них плохая память.
— У меня выборочная память, — возразил Тимон. — Она бережёт меня от лишней честности.
— Сегодня не убережёт.
Остен не улыбнулся, но в его лице появилась рабочая собранность.
— Запишите имена, возможные места, связь со станцией и причину ухода. Не в общий журнал. Отдельно.
— Сколько у нас теперь отдельных журналов? — спросила я.
Марта ответила без задержки:
— Общий станционный. Кассовый. Находок. Жалоб и просьб. Закрытая выписка по тоннелю. Закрытая выписка по дневнику. Список свидетелей. Список людей Каменного Брода. Список подозрительных переводов. И теперь список тех, кого убрали после вопросов.
Я на секунду прикрыла глаза.
— Прекрасно. Ещё немного, и станция будет держаться не на рельсах, а на бумаге.
— Бумага хотя бы не исчезает с платформы, — сказала Марта.
— На этой станции я бы не зарекалась.
Главная доска слегка щёлкнула, будто сочла шутку необоснованной.
— Не обижайся, — сказала я ей. — Ты сама нас к этому приучила.
— Наяра, — негромко произнёс Остен.
Я повернулась.
— Да?
— Нам нужно поговорить отдельно.
В обычной ситуации такая фраза могла бы прозвучать как угроза. Ещё два дня назад я бы напряглась, ожидая нового обвинения, проверки, холодного «объясните». Сейчас в его голосе было другое. Не мягкость, нет. Остен вообще не был человеком мягких просьб. Но за сдержанностью стояло то, чему трудно было подобрать слово. Доверие ещё не стало привычным. Но оно уже появилось, как тонкая тропа на снегу.
Агата это заметила первой.
— Идите, — сказала она. — Я прослежу, чтобы зал не развалился от вашей внезапной частной беседы.
— Агата...
— Наяра, если вы не поспите и не поедите, станция получит хозяйку в виде красивой тряпки с глазами. Так что сначала поговорите, потом я вас накормлю. И не спорьте, я сегодня добрая только на вид.
Тимон поднялся.
— Я проверю багажную и Каменный Брод. Если кто-нибудь спросит, где князь и хозяйка, скажу, что они ушли спасать мир скучными словами.
— Не говорите так, — сказала Марта. — Люди поверят.
— Тогда скажу, что они ругаются по делу.
— Вот это поверят ещё быстрее, — буркнула Агата.
Остен повёл меня не в комнату смотрителя и не в свой временный кабинет, а на платформу.
Ночь уже опустилась на станцию плотной синевой. Снег не падал, но лежал на перилах, крышах, краях рельсов, светился под фонарями ровным холодным светом. Первая платформа после дневной суеты выглядела выдохшейся. Здесь ещё остались следы сапог жителей Каменного Брода, полозья от разгруженных ящиков, отпечатки собачьих лап у двери, тёмный квадрат люка под тонким слоем снега. Дальше, за багажным навесом, угадывалась вторая платформа. Третьей не было.
И всё же я всё время чувствовала её где-то рядом.
Остен остановился у фонаря на краю первой платформы. Из зала доносились приглушённые голоса, стук посуды, Агатины распоряжения, ворчание Тимона. Там было тепло. Здесь — воздух щипал лицо и сразу приводил мысли в порядок.
— Вы хотели поговорить об Эрике, — сказала я.
Он не удивился.
— Да.
Несколько секунд между нами лежала только ночь. Я не торопила. Уже понимала: если Остен решился говорить сам, нельзя дёргать нитку слишком резко.
— На пропавшем Северном рейсе был мой младший брат, — сказал он. — Официально это не скрывали. Скрывали другое: что он ехал не как пассажир, а как человек, собравший часть доказательств по старым веткам.
— В дневнике Наяры он назван «Э. Г.».
— Эрик Грай. Ему тогда было двадцать два.
Младший брат. Не мальчик, не ребёнок, но в голосе Остена он всё равно был младшим — тем, кого старший должен был удержать, предупредить, успеть.
— Он занимался путями?
— Он занимался тем, что я называл бесполезным упрямством. Северные деревни, забытые платформы, старые мосты, просёлочные ветки, которые в столице считали убыточными. Эрик верил, что если закрыть эти пути, люди исчезнут не в магическом смысле, а в самом обычном: их перестанут видеть, учитывать, защищать.
— Он оказался прав.
— Да.
Остен произнёс это без украшений, но я услышала, сколько боли ушло на такое короткое согласие.
— Он писал мне о Последней станции. Говорил, что её не надо закрывать, что она держит северную границу не хуже застав. Я ответил, что дорога, которая не подчиняется расписанию, опасна. Он написал, что опаснее люди, которые подчиняют расписание себе.
— Умный был человек.
— Есть, — снова сказал Остен.
На этот раз слово прозвучало не как спор с миром. Как приказ самому себе не сдаваться.
Я опустила взгляд на рельсы. Между досками в щели лежал тонкий лёд, под ним темнели старые пятна угольной крошки. Где-то под нами скрывался тоннель, а дальше — закрытый путь, который просил проверки.
— После исчезновения вы добивались расследования?
— Сначала да. Через пограничное управление, королевскую канцелярию, столичный надзор. Я поднимал все отчёты по Северному рейсу, по Последней станции, по третьей платформе. Каждый раз мне возвращали закрытые выписки.
— С подписью Крамма?
— Да.
— Что в них было?
Он медленно провёл рукой по холодному перилу. На коже перчатки осталась полоска инея.
— «Рейс задержан из-за сбоя устаревшего узла». Потом: «Вероятная гибель пассажиров при разрыве пути». Потом: «Дальнейшее расследование нецелесообразно ввиду нестабильности станции». А через полгода: «Сведения о выживших не подтверждены. Рекомендуется закрыть северное сообщение через Последнюю станцию».
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается злость.
Не горячая, не шумная. Другая. Такая, с которой можно не кричать, а писать списки, вскрывать половицы, собирать людей, вытаскивать старые дневники и идти до конца.
— Поэтому вы хотели закрыть станцию, — сказала я.
— Да.
Он не стал оправдываться. И от этого стало тяжелее.
— Я думал, если станция забирает рейсы, её нужно остановить. Если путь нестабилен, его нужно перекрыть. Если люди исчезают после Последней, значит, новые люди не должны к ней подходить. Я видел в закрытии способ прекратить новые потери.
— А теперь?
Он повернулся ко мне.
Свет фонаря падал ему на лицо сбоку. Серые глаза казались темнее, чем днём, волосы у
