Читаем без скачивания Братья - Градинаров Юрий Иванович

– Налить-то мы тебе нальем! Только ты не гневи Бога разглагольствованиями, как язычник. Помнишь, в Писании сказано: «Во многоглаголании нет истины», – поставил на место святого отца Хвостов.

– Так-то оно так! А помнишь, что наш классик сказал? Нет?

– Какой? – спросил Мотюмяку.

– По-моему, Александр Сергеевич Пушкин. Он призывал «глаголом жечь сердца людей!» Вот я вас глаголом и привлекаю к Богу, – ответил отец Даниил.

– А я зову на ужин. Только гусей прошу зарыть в снег, чтобы порчи не допустить.

В избушке догорали свечи. Запах вареного гуся витал над столом. Железная печурка накалилась докрасна, но отсыревшая с началом весны заимка еще не нагрелась. Горячий воздух постепенно вытеснял сырость из четырехгранного бруса, дощатого пола и насыпного потолка. Пока в избушке прохладней, чем на улице. В окошко, выходящее на Енисей, заглядывал яркий луч плывущего на запад солнца.

Федор Богданович с Василием у избушки на солнцепеке ожидали ужин и смачно пыхтели трубками. Шмидт внимательно смотрел на препаратора Савельева:

– Слушайте, Василий, ваше лицо, как у арапчонка, коричневое. Даже борода успела выцвести. А знаете, почему так загар пристает?

– Не точно, но догадываюсь! Здесь плотность воздуха ниже, чем, скажем, в Питере. Отсюда солнечные лучи, проходя через атмосферу, меньше теряют своей энергии.

– Вы правы! Эффект, как в горах. Там разреженный воздух, и загар липнет быстро, как здесь, – подтвердил Федор Богданович.

– Жаль, что нет зеркала, а в быстром ручье лица не разглядишь, – посетовал препаратор. – И вы бы, Федор Богданович, полюбовались своим загаром. Вы коричневей арапа. Так-то!

Потирая руки, вышел из избушки Хвостов:

– Фу, хоть погреться на солнышке! А то у печки жарко, а у стены холодно. О загаре – не волнуйтесь! У меня гусиный жир. Лицо смажете – и сидите в скрадке спокойно. Кожа останется цела-целехонька. Ну, пойдем первого гуся пробовать. Таков наш обычай.

Ужинали спехом. Азарт охоты снова тянул в скрадки, над которыми клин за клином тянулись на север гуси. Оголившиеся от снега сопки притягивали птиц чернотой, южной привычностью, где можно отдохнуть, заморить червячка всем, что вытаяло после зимы. А потом дальше сотни верст махать крыльями без посадки. И они, одурманенные парящими пятачками «обетованной» земли, без круга садились на бесснежье, получая вместо желанного корма свинцовые пули.

Охота для всех, кроме Шмидта и Савельева, – дело привычное и, пожалуй, будничное. Только ленивый или юродивый в низовье не охотник. У пришлых людей или затундринских крестьян мужики и бабы равны в работе. Мозолисты руки у тех и других от весел, ноют плечи от прикладов, водянками наливаются натертые от ходьбы на лыжах ноги по путику. И носы, и щеки, и лбы покрываются шелухой и сухой корочкой, обласканные морозами. Оленьи и собачьи упряжки подвластны как мужскому, так и женскому умению. А еще печь топить, уху варить, гуся коптить, рыбу солить, оленя свежевать, носки, вареги вязать, ичиги и другую одежонку шить. Сноровисты в работе и ни в чем не уступают друг другу, хотя хозяйством верховодят мужики. Они же и батраков нанимают на путину или охоту, подсобить заготовить на зиму рыбу, мясо, дрова. Нанимают не от лени, а от нехватки рук и скоротечности охоты или рыбалки. Упустишь день, упустишь неделю – и ушел олень на север, рыба на нерест, а сухой ивняк становится трухой. А голод и холод в низовье страшен, когда потеряно впустую время.

Но даже в будничности и Хвостову и отцу Даниилу и Сотникову хотелось быть первым и в охоте, и оказаться метче в стрельбе. Доказать, что твой штуцер или зауэр лучший в округе. А Федору Богдановичу и Василию Савельеву хотелось проверить себя, на что горазды в охоте, присмотреться к хозяевам, к их ухваткам, кое-что взять на заметку, чтоб уютнее себя чувствовать в тундровый полевой сезон. После весновки долго, при случае, вспоминают последнюю охоту, кто удачлив, а кто нет. Каждый охотник добавляет в побасенки кучу небылиц, не только о себе, но и товарищах. И ходят потом легенды из уст в уста по станкам, по бескрайней тундре, славя одних и высмеивая других.

К вечеру второго дня азарт пошел на убыль. Насытились свежим воздухом, весенним красящим лица теплом, стаями летящих птиц и грохотом беспорядочных выстрелов. За столом базланили, кто и как целился, куда попал гусю, чьи пули улетели в тундру. Галдели, перебивали друг друга, взвешивали на руках, чей гусь тяжелее. Наконец решили расстрелять один профиль. Наметили головешкой черный круг и начали по очереди долбить эту досточку, похожую на гуся. Пуляли с пятнадцати метров. Пороховой дым не успевал рассеяться от одного выстрела, как за ним шел второй, третий, четвертый. Мотюмяку стрелял последним. Он вогнал два патрона, подошел к профилю, определил на глаз середину намеченного круга, отошел на положенное расстояние и вскинул винтовку. Долго не целился. Знал, глаз устанет, руки задрожат, да и устойчивость на снегу обманчива. Выпалил дуплетом. Две пробоины оказались прямо в центре. И хоть зауэры были у Сотникова и отца Даниила, лучше Хвостова никто не стрелял.

– Вот что значит настоящий тундровик! – восхитился Федор Богданович, хлопая Мотюмяку. – Даже бывалых казаков обошел в стрельбе.

Мотюмяку разулыбался на похвалу ученого, а Киприян Михайлович принял промах на свой счет:

– Я и не пытался победить Хвостова. Он и в стрельбе – дока! Если не верите, он из вашего штуцера всадит свинец куда пальцем ткнете.

Отец Даниил, везунчик в нынешней охоте, дружелюбно заметил:

– Я ружье толком не пристрелял. В осенней охоте свое возьму. Слышишь, Мотюмяку Евфимович, по осени, в стрельбе, я тебя обойду.

Хвостов снисходительно откликнулся:

– Возможно, святой отец, если Бог поможет!

Около полуночи возвратились в Дудинское. Сыпал густой мелкий дождь. Темная туча, растянувшаяся верст на пять, висела над Енисеем, выжимая из себя, словно сквозь сито, теплую струистую воду. За Кабацким серый горизонт. Откуда-то издали доносился гром, а на востоке сверкала молния.

У дома Сотникова разобрали поклажу.

– Мотюмяку Евфимыч, ты отца с его греховными гусями доставь матушке Аграфене Никандровне на упряжке. Ему по сану не положено куль с гусями на горбу волочь, – съязвил Киприян Михайлович. – Да и сам езжай на отдых.

На крыльце остались Сотников, Шмидт и Савельев. Спрятались под навес от дождя и смотрели на Енисей. Вода прибывала на глазах. Наливались силой забереги, покрывая енисейский лед и берега реки водой, отделяя ледовый панцирь от припая.

– Не сегодня завтра подвижка льда, – сказал Киприян Михайлович. – Посмотрите, вода выжимает лед из берегов. Скоро эта громада сорвется со своих ледовых якорей и пойдет, сминая все на пути. Какая силища проснется после зимней спячки! Эту косу, начиная от устья Дудинки, забьет ледяными торосами.

– А до вашей соляной стойки не дотянет? – полюбопытствовал Шмидт.

– Бог миловал все годы. Ни ближний амбар, ни соляную стойку половодье не коснулось. Надеюсь, и нынче минет.

Через два дня, как и предполагал Сотников, началась подвижка. С утра валил мокрый снег, ложился на землю, превращаясь в слякоть. Темно-серые облака к полудню затянуло рваными кусками белого тумана. Несколько лучей пробились сквозь туманную рвань на землю, но вскоре теплый южный туман наглухо закрыл солнце. Огромную льдину равную половине Кабацкого, оторвало на плесе Енисея и потянуло по течению в сторону Опечека.

Большое озеро чистой воды зияло между правым берегом и островом. Кто-то из селян уже стоял с удочкой и надеялся на первый летний улов.

Ночью со второго на третье июня начался ледоход. Дудинцы от мала до велика усеяли угор и наблюдали, как несметное количество льдин с грохотом шло по стремнине реки, спешило вперед, оттесняло друг дружку, вставало торчком, кувыркалось в воду, наползало друг на дружку, дробило, давило, загоняло под воду. Все спешило к океану. Зеленопузые айсберги наезжали на берега, тяжело скребли по мелководью и оседали там, где дальше не пускала земля. Ничем не защищенный Кабацкий в одночасье скрылся под льдинами, оставив посередке маленькую прореху, через которую чернел ивняк. Песчаная коса у правого угора к утру покрылась льдинами, причудливыми сине-зелеными глыбами, а устье Дудинки плотнее и плотнее забивалось енисейскими торосами.