ты с цветами пришел, — усмехаясь, Эм произносит. — А то я себя уже почувствовала бабушкой времен Горация, которой нужно дарить только практичные подарки, чтоб не брюзжала.
Делаю глубокий вздох, едва сдерживая улыбку. Эмма — не просто особенная девочка. Она невероятная. Чем больше мы с ней времени вместе проводим, тем сильнее моё впечатление.
Страх поселился в моем сердце и никуда из него не уходит. Страх за Эмму, за её психоэмоциональное состояние. Однако она и в этом меня поразила. День на третий нашего «совместного проживания» малышка проснулась посреди ночи и сказала, что голодна. Встав с кровати и всунув ступки в домашние тапочки, как ни в чем не бывало отправилась есть. С того дня она ни разу не казалась упавшей духом, чего не скажешь обо мне.
Каждый день я продолжаю прилагать усилия, дабы уговорить Эм ко мне переехать, и каждый день она тактично отказывает. Порой кажется, моё присутствие её напрягает, но природная скромность и хорошее воспитание не дают ей возможности мне об этом сказать. Раздираемый противоречивыми чувствами, я не могу давить на неё и оставить одну тоже не могу.
Чувство вины во мне безгранично.
Я, Алина, Стелла. Каждый из нас внес свой вклад в то, что с Эммой случилось. Понимание этого будет со мной навсегда.
— Слабо себе представляю, как должна выглядеть сейчас бабушка времен Горация. Подозреваю, еда ей уже не нужна, — протягиваю Эмме коробку с коралловыми крупными пионами.
Она тут же носиком ныряет в букет. Жадно втягивает в себя их аромат. С замиранием сердца наблюдаю за тем, как её хрупкие плечики вверх поднимаются, по мере того как она делает вдох.
Видел ли я что-то прекрасней? Нет. Эмма — мое наивысшее удовольствие.
Доставка еды приезжает, когда Эмма уходит в свою комнату цветы поставить в вазу.
Много лет я не жил такой — обычной, жизнью. Отторжения нет, но непривычно. Со времен школы трудно вспомнить время, когда я бы накрывал на стол для кого-то, кроме себя. Когда жил с родителями, сервировка стола была обыденностью. Отец нас с братом приобщал к труду с самого детства. Помочь маме не было чем-то зазорным. После в жизни я эту эмоцию не ловил. Сначала училище — кормили в столовке. Позже жил один, потому что Наташа, моя жена бывшая, отказалась ехать со мной по распределению. Много ли надо мужику, который большую часть времени проводил на службе? Столовые приборы я точно на салфеточки не раскладывал.
Спустя час, поужинав, мы с Эммой сидим в её комнате. Она работает, удобно расположившись в своем голубом мягком кресле. Ноги Эм скрещены, на них стоит ноутбук. Спина девушки идеально ровная, при том что она расслабленной выглядит. В этой позе она может часами сидеть за работой. Я тоже делаю вид, что работаю. На деле же непрестанно смотрю на неё.
Откуда у Эммы столько выдержки, чтобы не рявкнуть на меня, ума не приложу, однако она с царственной снисходительностью делает вид, что пристального взгляда не замечает.
Происходящее странно, но по-другому я не могу. В моей башке мысль поселилась: отпущу Эмму из своего поля зрения и с ней непременно что-то случится.
В первые дни она вставала только ежа своего кормить. Видя её неподвижно лежащей часами на кровати, я подыхал мысленно и физически. Мерзкое, въедливое чувство — знать, что из-за твоей ошибки страдаешь не ты сам, а тот, кто тебе дорог. На пятом десятке я с ним познакомился. До этого момента принимать решения и пожинать их плоды было легче.
Вернувшись домой, соседки Эммы просят её выйти и с ними поговорить. Я, и не слыша разговора, знаю о чем речь пойдет. В их комнатах потекли батареи — хозяин (любезно) согласился сделать ремонт.
Разговор девушек выходит коротким. Эмма заходит в свою комнату и, трагически ломая бровь над своим глазом цвета черной смородины, спрашивает:
— Это ведь твоих рук дело? Зачем?
Не дожидаясь ответа, Эмма снова к двери отворачивается, на сей раз, чтобы её прикрыть за собой. У нее руки дрожат. Снова ко мне взглядом вернувшись, она, нервничая, приглаживает ладонями свой белый хлопковый комбинезон.
— А, по-твоему, так может и дальше продолжаться? — взглядом очерчиваю пространство, давая понять, что именно меня не устраивает.
Во мне говорит не снобизм, я просто дожил до того времени, когда собственный комфорт ценится превыше всего. Да и абсурдно жить взрослому мужику в квартире с девочками, когда у него собственного жилья предостаточно.
— Я тебя сюда не звала. Не заставляла быть рядом со мной постоянно, — Эм говорит очень тихо. — Да ты и сам не хотел, пока тебя внезапное чувство жалости ко мне, Тимур, не одолело. Не нравится — уходи. Я тебя рядом с собой не держу. Но ты не имеешь никакого права со мной так поступать! Ясно? — на одном дыхании Эм произносит. — Я два года делаю то, что мое существо отторгает. Но я знаю, ради чего это всё, — чем дольше говорит, тем больше распаляется. — Я не хочу у родных просить денег на жизнь. И от тебя ничего мне не надо. Сделай так, чтоб они не уезжали! — Эм рукой на дверь указывает. — Это ведь ты всё организовал?! Верни всё как было!
Поднимаюсь на ноги и делаю шаг в сторону Эммы. Я прошу её успокоиться и поговорить со мной, всё обсудить, чтобы мы могли услышать друг друга и понять:
— Эмма, пожалуйста. Это важно.
Эмма отрицательно головой качает, выставляя впереди собой (или «вперед» или «перед собой») руки, дескать, ближе не подходи.
— Обсудить… — она невесело усмехается. — А ты со мной обсуждал что-то перед тем, как я в прошлый раз тебе надоела? Что будет со мной, когда тебе снова надоест? Сейчас это мой дом! Я тут живу. В этой самой квартире, и меня всё устраивает. Ты меня спросил, хочу ли я что-то менять? Можешь не утруждать себя, я и так отвечу: нет, не хочу!
Её привычная смиренная покорность к чертям разлетается, и я впервые вижу совершенно иную Эмму.
Глава 33
Эмма
Так вести себя с Тимуром нельзя. Он не из тех мужчин, которые прощают пренебрежительное отношение к себе. Умом я это понимаю прекрасно. Но не стоит забывать об эмоциях. Порой с ними тяжелее справиться, чем поезд товарный голыми руками остановить, то есть задача невыполнимая.
Как только дверь за Тимуром закрылась, я поняла, что наделала. Страшно его потерять и открыться полностью страшно.
Я не уверена, что готова
