Читаем без скачивания Приключения в дебрях Золотой тайги - Станис Фаб

Путешественники уже собрались у лодок, и последняя надежда дождаться Черчилля и Николу таяла. Все смотрели на реку, на лицах была тревога и озабоченность. Таяли сомнения в том, что Черчилль и Никола добровольно покинули лагерь, ушли, оставили экспедицию. Никаких следов борьбы не обнаружили, берег был чист, предполагать, что с обоими случилось несчастье на воде, не было причин. Может быть, они ушли ради самоцветов? Или ради чего-то еще? Яковлев, примостившийся на корме, кидал в воду последние гальки из мешка американца. Он все еще метал взгляды вглубь берега, на что-то надеясь.

Вдруг раздался вопль. Это кричал Яковлев. И тыкал пальцем в сторону берега. То, что он увидел, было сначала точкой у дальней опушки. Точка увеличивалась и наконец раздвоилась. Сомнений не оставалось: к берегу шли, торопясь, Черчилль и Никола.

– Это Черчилль и Никола! – закричала Элен.

– Похоже они, – лицо Катаева сделалось строгим.

– Да конечно, кому же тут еще быть, – быстро и с радостью согласился Яковлев и прошептал Катаеву: – Ну, и задам я американцу хорошую русскую трепку! По мере того как фигуры приближались, становилось понятным, что идут они как-то странно: словно специально для них провели прямую линию к тому месту, где стояли лодки, а потом завели в обоих внутренние моторчики. Люди двигались, как деревянные солдаты или как зомби, по прямой вперед, не сгибаясь, не меняя положения рук или головы.

Путешественники призывно махали им, крича: «Быстрее! Пора отправляться!» Но фигуры не ускоряли движения. Они приближались с прежней размеренностью.

Когда Никита и Черчилль подошли достаточно близко, путешественники разглядели их лица: отстраненные, не выражающие ничего, пустые.

Ни тот, ни другой будто бы не замечали скопления народа на берегу и продолжали упрямо двигаться, подобно машинам. И так вошли бы в воду, а потом бы ушли под воду, если бы их не удержали у водной кромки. Столкнувшись с препятствием, оба остановились, а затем рухнули на песок.

Они лежали, как неживые, хотя, определенно, дышали. Сил подняться и что-нибудь объяснить у них явно не было. Вернувшихся закидали вопросами, которые оставались без ответа.

– Ну, и что прикажите с ними делать? – Вадим Петрович встревоженно, как курица, бегал вокруг лежащих и причитал: – Они даже объяснить не могут, что с ними произошло! Может быть, они объелись каких-нибудь галлюциногенных грибов? Черчилль, друг, ты не ел каких-нибудь грибов? Очнись, Черчилль!

Элен опустилась рядом с американцем, взяла его за руку и попыталась ласково заговорить. Она терла ему щеки, слушала сердце. Но тот лежал, уставясь в небо, без движения – будто бы из него утекла жизненная сила.

– Как сказал бы один мой приятель: мы теряем их. Надо принимать решительные меры.

– О чем вы, Сидоров, мы, кажется, потеряли их – по крайней мере, на данную минуту. Господа, я честно не знаю, что делать в этой ситуации с двумя взрослыми мужчинами, которые еще недавно были вполне нормальными людьми, – растерянно произнес Яковлев.

Пока все возились в Черчиллем, Катаев внимательно осмотрел Николу.

– Здесь мы им ничем не поможем, если вообще поможем. Давайте устраивать их в лодки.

Переход предстоит несложный, по спокойной воде пройдем сколько сможем. А там поглядим, может, отойдут еще.

– Я, пожалуй, соглашусь с Николаем Мироновичем. Ждать у моря погоды бессмысленно.

Мы понятия не имеем, что с ними такое. Поплывем дальше. Пойдем, голубчик, Черчилль. – Яковлев поднял приятеля, поставил на ноги. Ноги были как ватные, не держали. Едва он усадил американца на корму, тот скатился на дно суденышка, забитое экспедиционным грузом. Там его и оставили в покое, придав его телу позу эмбриона. То же проделали с Николой.

Ничто больше не задерживало путешественников на этом берегу. Лодки столкнули в воду. Экспедиция продолжила свой путь.

Теперь не Ангара, а Енисей нес путешественников к намеченной цели. Быстрое течение словно бы в награду за потерянное время помогало нагнать расстояние. Плыли молча, время от времени поглядывая на Черчилля и Николу, которые то ли спали, то ли находились в забытьи.

Когда уже явно стало смеркаться, пристали к берегу, на котором различили в сумерках несколько строений и от которого доносился запах хорошего дыма. Того домашнего, печного, который невозможно спутать с дымом пожарища или костра.

Оказалось, и вправду, деревенька. Судя по тому, чем был заставлен берег, вполне рыбацкая. Низенький, хорошо сложенный причал узкой прямой змейкой уходил к воде. На высоких рогулинах сохли сети. В воздухе стоял густой запах рыбной требухи, видимо, рыбу тут же и разделывали. Неподалеку стоял видавший виды, почерневший от сырости сарай-амбар, в каких обычно разбирали и солили улов.

Катаев удовлетворенно потер руки:

– Может, тут лекарства какого поищем, да отпоим наших болезных…

Еще не ступили на землю, а уж тут как тут стая дворовых собак встретила путешественников заливистым лаем, оповестив о прибытии чужаков всю деревеньку. До ближайших домов было рукой подать. Катаев дал знак оставаться на месте, при лодках, и знакомиться с местными пошел один. Поднялся по откосу на взгорок и растворился в серой пелене из дымка и тумана, который к ночи окутал все вокруг. Те, кто остался на берегу, наблюдали, как в оконцах домов мигало пламя от лучинок, свечек, лампадок.

Вернулся Катаев хотя и скоро, но в полной темноте, такой полной, какая бывает только в речных местах. Появился он неожиданно, словно вынырнул из ниоткуда. Элен охнула. Дженкоуль слышал приближение Катаева по шороху песка и за мгновение до его появления сделал шаг ему навстречу. Катаев посмотрел на Дженкоуля, словно желая ему что-то сказать. Но сказал всем:

– Слава Богу, нам дадут ночлег и пищу. А Черчилля и Николу осмотрит знахарка. Есть тут такая бабка, травками да настойками лечит. Здешний башлык, рыбацкий начальник сказал, можем прямо к нему в дом заходить, который второй с краю. Из бани дым валит, а все оконца мигают, словно фонарями кто сигнал дает. Как на взгорок поднимемся, тропинка влево, а там и увидите.

Вот уж воистину, бывает путь короткий, а усилий на него сколько, кажется, на всю жизнь хватит.

Пока лодки чалили, пока Черчилля с Николой выволакивали, пока дотащили их до крыльца, потом до угла в той избе, что любезно башлык отвел, темень наступила полная. Но глаза уже привыкли к этой темноте. Серая пелена растаяла, и небо стояло ясное, звездами усыпанное, и все сразу стало видно. Точнее различались дома, что ручейком тянулись к склону, сараи, приткнутые к ним, телега и даже собачья будка.

– Меня кто старшим кличет, кто – башлыком, а кто по главному имени – Федор-Григор я. Ну, вы тут располагайтесь, а я нашу знахарку Хиростинью покличу. Поди, не спит еще. А после за стол сядем. Живу-то я один, хозяйки у меня нет, не случилось пока что. Ну, чем Бог помог, не побрезгуйте.

– Чудное имя, однако, что у вас, Федор-Григор, что у знахарки вашей, – подметил Сидоров.

– Чудное? У нас – Сибирь, кругом сплошные чудеса. Так-то я записан Федором, отец здешний был, тоже рыбак, Григорием звали. Но на реке разве есть время длинно величать? Вот и получился Федор-Григор. А Хиростинья не наша, прибилась. Откуда – толком никто и не знает. Молчаливая больно. Ну, домов у нас парочка пустых осталась, померли рыбаки, детки разлетелись. До времени стоят дома без дела. А мы не супротив, значит – пущай живет у нас, коли лекарка. Все польза рыбакам. Так что снимайте походное, располагайтесь, а я за лекаркой схожу.

Башлык ушел. А путешественники, ожидая его возвращения, собрались за большим столом, сработанным из обычных лиственничных плах, но сработанным мастерски. Столешница глянцево отсвечивала от лампадного огня. Мастер, видать, знал свое дело, сразу захотелось погладить дерево, набраться его силы. За столом поместились все – такой он был большой.

Черчилля и Николу уложили в сенях на широких лавках, как и велел Федор-Григор. Они по-прежнему находились в странном оцепенении, словно их опоили чем-то. Только глаза говорили, что они живы.

Такая Хиростинья могла присниться только во сне. Она была из сказки: маленькая, горбатенькая, смугленькая, сколько лет, не угадать – ни дать ни взять, Баба-Яга. Клюка, которая будто срослась с рукой, двигалась без остановки. Уж не слепая ли бабушка? Нет, вроде, глазки живые, остренькие, кажется, буравят насквозь, под таким взглядом не соврешь.

Она зашла, и словно бы что-то изменилось в доме, словно бы что-то торкнуло каждого. Федор-Григор не переставая крестился, крестным знамением как будто бы обороняясь от Хиростиньи.

Вот она подошла к Черчиллю, затем к Николе.

Вот припала к груди каждого, громко шмыгала носом, обвела лежащих своей клюкой, будто-то бы карандашом контур обрисовала. Потом словно бы снимала с них одежду: кинула клюку и начала двигать руками вверх-вниз. Элен подумала, что бабушка руками машет, как заправский дирижер.