Читаем без скачивания Наши за границей - Николай Александрович Лейкин

– Да меня, Глаша, и вчера бы не осатанело, ежели бы я плотно пообедал, – отвечал Николай Иванович. – А это я вчера с голоду. Ну какой у нас был обед! Суп – ложкой ударь, пузырь не вскочит, порции рыбы – в зажигательное стекло рассматривать, а бифштекс – раз в рот положить. Поесть бы мне щец, да хороший кусок солонины с хреном, да поросенка с кашей, так я бы был ни в одном глазу.

– Ну не скажи! Ты ведь целый графин коньяку в театре выхлебал. С этого и после какого угодно сытного обеда всякий осатанеет.

– Все-таки мы уж сегодня где-нибудь в другом ресторане пообедаем, а не во вчерашнем. Ну заплатим восемь четвертаков с носу без вина, десять четвертаков, только бы чтоб было пищи до отвалу. Узнаем, где самый лучший ресторан, войдем в него и так-таки гарсона и спросим: «Комбьян стоит манже до отвалу?» Как по-французски называется «до отвалу»?

– До отвалу? – задумалась Глафира Семеновна и отвечала: – Не знаю… Ты все про такие слова меня спрашиваешь, про которые нас не учили. Да что ж тут! – прибавила она. – Мудрость-то невелика объяснить, чтобы поняли. Скажем, чтоб большой обед подали… «Гран дине»… Вот, мол, «жюскиси»[296] – ну и покажу на горло. Чтоб, мол, быть сыту по горло.

– Так уж ты, пожалуйста, объясни гарсону, как только мы будем обедать. «Гран дине»… Это отлично. А ежели уж придется опять не дине, а порциями брать, то мы будем всего по две порции на каждого требовать и много-много блюд назакажем. Видишь, здесь порции-то какие маленькие!

Через пять минут супруги наняли извозчика и ехали в экипаже на выставку.

– Как приедем на место – сейчас без дальних разговоров на Эйфелеву башню, – говорил Николай Иванович.

– Николя, я, право, боюсь… – отвечала Глафира Семеновна. – Смотри, сегодня какой ветер.

– Боишься, что нас сдунет? Душечка, при нашей телесности-то? Да наконец, ведь там на башне и загородки есть.

– Все-таки, Николя, лучше другой раз. Ну дай ты мне немножко попривыкнуть к выставке. Вот что: мы сегодня только около башни походим, а завтра…

– Нет, нет… Сегодня. Ты ведь дала мне слово.

– Слово я дала, но не на сегодня.

– Сегодня, сегодня. А то я назло тебе, ей-ей, в первом попавшемся ресторане лягушки наемся.

– Ну, хорошо, хорошо, но только сегодня до первого этажа поднимемся, а не на вершину. Дай мне попривыкнуть-то. Сегодня поднимемся до первого этажа, завтра до второго.

– Да что ты торгуешься-то! Залезешь на первый этаж, а увидишь, что никакой опасности, так на второй этаж и сама запросишься. Ведь больше миллиона, я думаю, народу на башне перебывало, однако никого не сдувало и ничего ни с кем не случилось. Как башня-то по-французски? – спросил Николай Иванович.

– Ах, Боже мой! Про башню-то я и забыла в словаре посмотреть, как по-французски называется! – воскликнула Глафира Семеновна. – Давеча я много французских слов из словаря на бумажку выписала, а про башню из ума вон!

– Экая ты какая! Ведь башня-то самый первый предмет на выставке и есть.

Разговаривая таким манером, супруги доехали до выставки, купили у мальчишек с рук билеты, рассчитались с извозчиком и вошли в помещение выставки.

– Ну, Господи благослови! Сейчас полезем в поднебесье, – сказал Николай Иванович, взял жену под руку и направился прямо к Эйфелевой башне.

– Я, Николай Иваныч, так за тебя все время держаться и буду, когда мы наверх подниматься станем. Коли ежели что – так уж вместе… – говорила Глафира Семеновна.

– Да уж ладно, ладно. Держись сколько хочешь.

– Фу, как страшно! Уж и теперь руки и ноги дрожат.

– А ты твори молитву.

Супруги подошли ко входу в башню.

XXXVIII

У кассы, где продают билеты для поднятия на Эйфелеву башню, – хвост. Пришлось становиться и ждать очереди.

– Вот живут-то! Куда ни сунься – везде очереди жди. Хвост, хвост и хвост… Весь Париж в хвостах, – роптал Николай Иванович. – На выставку входишь – хвост, на башню лезешь – хвост. Вчера даже обедать шли в хвосте.

– На башню лезть, так хвост-то даже и лучше. Всегда одуматься можно, пока в хвосте стоишь, – отвечала Глафира Семеновна. – Уйдем, Николай Иваныч, отсюда… Ну что нам такое башня! Да провались она совсем.

– Что ты! что ты! Ни за что на свете! Продвигайся, продвигайся…

Билеты взяты. Публика стремится к подъемной машине. Здесь опять хвост.

– Тьфу ты пропасть! Да тут в Париже и умирать придется, так и то в хвост становись! – плюнул Николай Иванович.

Глафира Семеновна держалась сзади за мужа и шептала:

– Голубчик, Николай Иваныч, страшно! Я и теперь чувствую, как под ногами что-то шатается.

– Не взобравшись-то еще на башню! Да что ты. Двигайся, двигайся…

Подъемной машины еще не было. Она была наверху. Но вот заскрипели блоки, завизжали колеса, катящиеся по рельсам, и громадная карета начала спускаться.

– Фу! Прямо на нас. Даже дух замирает. А запрут в курятник да начнут поднимать, так еще хуже будет, – продолжала бормотать Глафира Семеновна, держась за пальто мужа.

– А ты зажмурься – вот и не будет страшно.

Три раза поднималась и опускалась карета, пока супругам пришла очередь занять в ней места. Наконец они вошли и поместились на деревянных скамейках, стоящих в ряд. Дверцы кареты задвинулись. Глафира Семеновна перекрестилась и слегка зажмурилась. Свисток, и карета, глухо постукивая колесами о рельсы, начала плавно подниматься наверх. Глафира Семеновна невольно взвизгнула и вцепилась в рукав мужа. Она действительно боялась, побледнела и слезливо моргала глазами. Николай Иванович, как мог, успокаивал ее и говорил:

– Эка дура, эка дура! Ну с чего ты? Ведь и я с тобой… Полетим вниз – так уж вместе.

Сидевший рядом с ней длинноногий англичанин в клетчатом пальто, в неимоверно высокой шляпе и каких-то из желтой кожи лыжах вместо сапог, тотчас полез в висевшую у него через плечо вместе с громадным биноклем кожаную сумку, вынул оттуда флакон со спиртом и, бормоча что-то по-английски, совал ей флакон в нос. Глафира Семеновна отшатнулась.

– Нюхай, нюхай… Чего ж ты? Видишь, тебе спирт дают… – сказал Николай Иванович жене. – Да скажи: мерси.

– Не надо, не надо. Ничего мне не надо. Сами на испуг повели, а потом лечить хотите.

– Да нюхай же, говорят тебе. Ведь это хорошо. Нюхни, а то невежливо будет.

– Не стану я нюхать. Почем я знаю: может быть, это какие-нибудь усыпительные капли.

– Эх какая! Ну тогда я понюхаю, а то, ей-ей, невежливо. Бите, монсье, – обратился Николай Иванович к англичанину, взял в руку флакон,